Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Прошу тебя, отче. Игнатия… отправь куда подальше. В монастырь какой-нибудь глухой, грехи замаливать. А Филарета… — я сделал паузу, — … верни, где сидел. В Антониев монастырь. Под строгий надзор.
— В Сийский, значит… — пробормотал Иов.
— Туда. А как вернешь, — добавил я, — я сам с ним поговорю, потом.
Иов надолго задумался. Он взвешивал. С одной стороны — каноны, с другой — государственная нужда. И мое обещание долгожданного покоя.
— Тяжкий грех на душу берешь, князь, — наконец произнес он. — В дела духовные мирским мечом лезешь.
— Я лишь прошу навести порядок в твоем доме, отче.
Он снова вздохнул.
— … Но ты прав. Смутьяны. Уберу. Будет, по-твоему.
— Благодарю, отче, — я встал и поклонился, а потом сел обратно на лавку.
— Отче, — я помедлил. — Скоро уж собор будет, а как там и что я не ведаю.
Иов посмотрел на меня с удивлением.
— Ты был в самом сердце, когда Бориса на царство ставили. Как это… по-настоящему… происходит? Как решать будут?
Иов усмехнулся. В этом была его стихия, его знание, его власть.
— Это не дело одного дня, князь, — он выпрямился, и усталость на миг отступила. — Это… действо. — Он постучал костлявым пальцем по столу. — Ты думаешь, это как на торгу, кто громче крикнет? Нет.
Он начал объяснять, а я слушал, впитывая каждое слово.
— Собор — это вся земля. Три части, три «чина», как мы их зовем. Первое — «голова». Это мы, Освященный собор — все высшее духовенство. И с нами же Боярская дума.
Я кивнул. Это понятно. Верхушка.
— Второе — «руки». Это «Государев двор». Все твои стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки приказные. Вся военно-служилая и приказная сила.
— А третье? — спросил я.
— А третье — «опора». Сама «земля». Выборные из городов, дети боярские, верхушка купечества, гости.
Я лишь кивал, на каждое слово патриарха.
— И вот они все соберутся в Грановитой палате… — начал я.
— Нет! — Иов прервал меня с неожиданной резкостью. — В том-то и хитрость, княже. Вместе они только на молебне стоят. А думают — порознь. Мы, духовные и бояре — отдельно. Служивые — отдельно. Земля то же, сам по себе.
— Как же тогда решают? — не понял я.
— А так, что нет там голосования, как ты, поди, думаешь, — в его глазах мелькнула насмешка. — Есть мнение. Ты, как глава Думы, ставишь перед ними вопрос. Они расходятся по своим палатам и совещаются. А потом… — он сделал паузу, — … каждая курия подает свой «приговор», да на бумаге. И если во всех трех приговорах будет одно имя… вот, то и есть воля Божья и всей земли. Не крик, а письменный уговор.
Я замер. Это меняло все. Мне нужно было обеспечить не просто поддержку толпы, а три отдельных, согласованных решения.
— Но и это не все, — продолжал Иов, видя мое потрясение. — Твой Собор, княже, не простой. Не совещательный, как при Иоанне Васильевиче, когда царю совет давали. Твой Собор, как и тот, когда Федор помер, он выбирает.
Он подался вперед, и его глаза впились в меня.
— А это, княже, — чин. Когда мы Бориса избирали, одного «приговора» в Кремле было мало. Нужно было представление. Мы шли крестным ходом к Новодевичьему. Мы «умоляли» его. Он «отказывался». Потому что нельзя хотеть власти явно — это гордыня, грех. И только когда «народ», который мы согнали, завыл и заплакал, он «нехотя» согласился, будто жертвуя собой.
«Чертов театр, — подумал я. — Спектакль, срежиссированный от начала и до конца».
— А потом, — Иов договорил, — мы подписали Грамоту. Утвержденную грамоту. Это был… наш уговор. Крестоцеловальная запись. Он держался на клятве, на бумаге.
Он откинулся на лавку, его голос стал тихим, но полным силы.
— И в этом была его власть, князь. От Бога, но и по выбору всей земли — тоже от Бога. Ибо глас народа — глас Божий. Ты же можешь власть и по крови получить, ибо ты урожденный Калитич, но то что собор созываешь, то верно. Меньше потом мордами кривить будут ежели что. Ты в своем праве.
Он поднял на меня свой пронзительный взгляд.
— Помни это, князь, когда будешь свой Собор собирать. Борис был избран законно, но пал, ибо народ увидел в Великом голоде Божий гнев. Люди решили, что Господь не одобрил тот выбор.
Он подался вперед, и его костлявый палец почти ткнул меня в грудь.
— Посему твой Собор должен быть не простым. Он должен быть праведным. Если «земля» почувствует обман или принуждение… если они увидят в твоем выборе не волю Бога, а твою личную волю… то никакой «приговор» не удержат Русь от новой, еще более страшной смуты.