Парень, спотыкаясь и путаясь в ногах, сорвался с места и исчез за поворотом.
— Чудишь ты, Андрей, — проворчал Олег, когда мы двинулись дальше. Голос его гулко отражался от сводов. — На кой ляд пса этого ублажать перед смертью? Каша с маслом…
Я усмехнулся, на ходу поправляя перевязь с саблей.
— Не чудю, дядя. Расчет это.
Я покосился на него.
— Если мы выволочем на Лобное место грязного, избитого, оборванного доходягу, народ что увидит? Поди мученика. Несчастного. Бабы жалеть начнут, слезы лить: «Ох, замучили сиротинушку». А жалость, дядя не для него.
Мы вышли на широкое крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо.
— Нет, — продолжил я, сбегая по ступеням. — Народ должен видеть не забитого зверька, а преступника и злодея. Который чист, сыт, одет, но идет на плаху за свои черные дела против Бога и Государя. Мы не расправу чиним над убогим. Мы суд вершим. Справедливый и строгий.
Олег помолчал, обдумывая, потом крякнул и одобрительно кивнул:
— Мудро. Голова у тебя, племяш… боярская.
— На площадь? — спросил он, когда мы подошли к коновязи, где уже переминались наши кони.
— Нет. Сначала — к Богу.
Я развернулся в сторону Успенского собора.
Это было важно. Люди должны видеть: князь Старицкий не кровопийца, которому не терпится дернуть за веревку. Князь Старицкий — правитель, который исполняет тяжкий долг. И перед этим долгом он смиряет гордыню.
Внутри собора было сумрачно и торжественно. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах. Служба уже шла.
Я прошел вперед, на свое место, ближе к алтарю. Встал прямо, не горбясь, но и не задирая носа. Перекрестился истово, широко.
Бояре, уже собравшиеся здесь — и Власьев, и Воротынский, и прочие, — косились на меня. Они видели мою сосредоточенность, мое спокойствие. Я чувствовал их взгляды спиной.
«Смотрите, — думал я, кладя поклон. — Смотрите и запоминайте. Я караю не по злобе. Я караю по закону. И Бог мне в этом судья».
Отстояв службу до конца, я приложился к кресту. На душе стало пусто и холодно, как в леднике. Все лишнее ушло.
Я вышел из собора на свет.
— Коня, — коротко бросил я.
Время пришло.
Красная площадь гудела. Это был не праздничный звон, а низкий, утробный гул огромного зверя, который ждет кормежки. Тысячи людей заполнили все пространство от собора Василия Блаженного до кремлевских стен. Народ висел на крышах, лепился к заборам, стоял плечом к плечу.
Я выехал из Спасских ворот верхом на Черныше. Рядом, стремя в стремя, ехал дядя Олег.
Мой взгляд сразу выцепил в этой людской каше островки порядка. Волынский свое дело знал туго. Жильцы и стрельцы, переодетые в простое платье, но с тяжелыми кулаками, стояли в толпе, разбивая ее на части, не давая собраться в единую волну. Любого кликушу, что вздумал бы сейчас крикнуть лишнее, задавили бы в зародыше.
Сам Волынский, стоявший у самого эшафота во главе оцепления, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Все под контролем.
Я остановил коня недалеко от Лобного места, так, чтобы меня видели все. Но прежде чем начать действо, я сделал знак рукой.
Из боковых ворот, под конвоем четверых моих старажей, вывели на коне Ежи Мнишека.
Воевода Сандомирский был жалок. От его былой спеси и бархатного лоска не осталось и следа. Он ехал затравленно, озираясь по сторонам. Увидев высокую свежеструганную виселицу, он побелел, как полотно. Он решил, что этот помост — для него.
— Сюда! — рявкнул я.
Сторожи подвели его коня.
— Смотри, пан воевода, — тихо, но отчетливо произнес я. — Смотри внимательно. Не отворачивайся.
Мнишек судорожно сглотнул, пытаясь что-то пролепетать. Его губы дрожали.
— Я… я не виновен, князь… Это ошибка…
— Молчи, — оборвал я его. — Ты хотел власти? Ты хотел посадить свою дочь на русский трон? Ты думал, что это игра?
Я указал нагайкой на пустую петлю, раскачивающуюся на ветру.
— Вот цена, которую платят самозванцы и их покровители на Руси. Смотри и запоминай, Ежи. Чтобы потом, когда вернешься к дочери, ты смог рассказать ей, что ждет тех, кто тянет руки к чужому.
Мнишек сжался в комок, не смея поднять глаз. Он понял, что сегодня не умрет, но этот страх останется с ним навсегда.
— Ведите вора! — скомандовал я.
Толпа выдохнула. На помост выволокли «царевича Петра».
Мой приказ исполнили в точности. Он был вымыт, его волосы расчесаны, на нем была чистая, белая, как первый снег, рубаха и новые порты. Он не выглядел страдальцем или мучеником. Он выглядел здоровым, крепким мужиком, который идет на смерть. И оттого его страх был виден еще отчетливее.
Он упал на колени, не в силах стоять, но палач рывком вздернул его на ноги.