Вперед вышел дьяк с развернутым свитком.
— Слушайте, люди православные! — его зычный голос покатился над площадью. — По указу Боярской Думы! Вор и разбойник! За то, что назвался именем несуществующим! За то, что жег села и губил души христианские! За воровство и самозванство! Приговорен к смертной казни через повешение!
Ни слова о царе Федоре. Ни слова о покойном Дмитрии. Просто вор, укравший чужое имя.
Толпа молчала. В этой тишине чувствовалось напряжение. Кто-то жалел «царевича», кто-то сомневался. Нужно было разбить этот ореол.
Я кивнул Елисею.
Тот, одетый в богатый кафтан, легко взбежал на помост. Он не стал читать бумаг. Он подошел к краю эшафота, упер руки в боки и оглядел толпу с веселой, злой усмешкой.
— Глядите, православные! — крикнул он, тыча пальцем в трясущегося Петра. — Глядите на того, кто посмел назваться царевичем! Да не просто царевичем, а сыном покойного царя Федора Иоанновича. Которому только дочку бог и даровал, а мы ее не уберегли, да во младенчестве померла она. На святое покусился Иуда!
Елисей сплюнул под ноги осужденному.
— Видели бы вы, как этот орел драпал! — его голос был полон презрения и издевки. — Как только мы подошли, он своих казачков, что ему поверили, бросил подыхать! Казну награбленную в охапку — и в кусты, как заяц!
По толпе пробежал смешок.
— А когда мы его за хвост из кустов вытащили, — продолжал Елисей, входя в раж, — так он в ногах валялся! Сапоги лизал! Не губите, — визжал, — я не виноват! Всех сдал, всех продал, лишь бы шкуру свою поганую спасти! Тьфу, срамота!
— Иуда! — крикнул кто-то из толпы. — Собака трусливая! — подхватили, с другой стороны.
Смех и презрение — страшное оружие. Толпа, готовая минуту назад сопереживать, теперь улюлюкала и свистела, глядя на жалкого труса. Елисей растоптал его, уничтожил еще до того, как петля коснулась шеи.
Петр, слыша этот свист, окончательно обмяк. Он повис на руках палача, мыча что-то нечленораздельное.
Я махнул рукой.
Палач, деловито и споро, накинул намыленную петлю. Удар ногой выбивая чурбачок у него из-под ног.
Тело дернулось, вытянулось струной и начало медленно раскачиваться.
Я смотрел на это холодно. Ни жалости, ни торжества. Просто выполненная работа. Грязная, но необходимая.
Повернув коня, я подъехал к Мнишеку. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в луку седла, и не мог оторвать взгляда от синеющего лица повешенного.
— Уведите его, — бросил я страже.
Я развернул Черныша прочь от Лобного места. За спиной ревела толпа, но этот рев уже не трогал меня. Дело было сделано. Вор висел, страх был повержен, а народ получил свою порцию кровавой справедливости.
Но, проезжая сквозь расступающиеся ряды стрельцов, я думал не о повешенном. В голове звучали слова Иова: «Собор должен быть праведным».
Для того чтобы сесть на трон и удержаться на нем, нужно нечто большее, чем удавка. Нужно Чудо. Нужен перст Божий, указывающий на избранника.
У Спасских ворот, уже в седлах, меня ждал Прокоп с двумя десятками верных бойцов. Они были готовы к броску в Старицу за моей казной. Кони переступали с ноги на ногу, отряд был собран и подтянут.
Прокоп, увидев меня, тронул коня навстречу.
— Все готово, княже. Выступаем немедля.
Я поднял руку, останавливая его.
— Погоди, Прокоп.
Он натянул поводья, вопросительно глядя на меня из-под мохнатых бровей.
— Деньги — это важно, — сказал я, подъезжая вплотную. — Без них мы никуда. Но мне нужно еще кое-что.
— Помнишь пещеру в каменоломнях? И воина святого, что мы там нашли?
— Как не помнить, — кивнул он, и в глазах его мелькнула тень суеверного уважения.
— Так вот. Зайдешь в мои личные покои, в оружейную. В ларце, что замком заперт, лежит его меч. Тот самый, что я себе оставил. Заберешь его. Обернешь в бархат, бережно, как величайшую святыню.
Прокоп кивнул, запоминая.
— А потом поезжай в монастырь. К Игумену. У него хранится книга — Псалтырь древний, что при воине был. Скажешь ему: князь зовет. Не просит — зовет. Пусть берет Писание, берет отца Феодора — того самого, что со мной из-за вил «бесовских» спорил, — и едут в Москву.
— Попов-то зачем тащить? — не выдержал Прокоп, скривившись. — С ними же мороки в дороге, медленно поедут, ныть будут…
— Пусть едут! — отрезал я жестко. — Пусть облачаются в лучшие ризы. И святыни эти — меч и книгу — везут торжественно, крестным ходом. Чтобы каждый встречный видел.
Я посмотрел на площадь, где все еще гудел народ, и снова перевел взгляд на своего верного слугу.
— Нам нужно, Прокоп, чтобы Собор увидел не только мою силу. Нам нужно, чтобы они увидели Божью волю. Чтобы поняли: не я власть беру, а сам Господь через древних святых меня благословляет. Понял?