Глава 2
Максим Леонидович, не замечая — или делая вид, что не замечает — моей странной реакции, продолжает, переходя к сути дела. Его голос вновь обретает деловую твердость.
— Я понимаю, что это… неожиданно. И для клуба в целом, и для вас как для врача, на чьи плечи ляжет основная работа. Именно поэтому я и пришел к вам лично.
Заставляю себя оторвать взгляд от папки и посмотреть на него. Собираю все свое самообладание, какое только есть в запасе. Семь лет, что отделяют меня от той Ани, которая могла позволить себе разбиться о чье-то имя.
— Я понимаю, Максим Леонидович. Работа есть работа. Что конкретно вам нужно?
— Мне, Анна Юрьевна, — обращается доверительно и мягко, — нужно ваше профессиональное мнение и ваше личное внимание к этому игроку. Да, комиссия формально его пропустила, но я не доверяю разовым осмотрам. Возможно, у него есть какие-то старые травмы, что никто «не заметил». Или что-то еще. Нам нужна полная картина: МРТ, функциональная диагностика, ваша оценка его готовности к пиковым нагрузкам. Он для нас — ключевое приобретение, и я не могу допустить, чтобы он сломался после первых же игр. А мы же с вами понимаем, что оттуда он ушел не просто так.
Максим Леонидович говорит четко, взвешенно, но в его словах сквозит беспокойство настоящего стратега, вложившего огромные ресурсы в свой проект.
— Я составляю индивидуальный план обследования, — подхватываю я, и голос звучит почти нормально, лишь чуть более сухо, чем обычно. — Если потребуются дополнительные процедуры, мы сможем провести их до начала активных тренировок с командой. А возможно, что-то и подкорректировать.
— Прекрасно. Я на это и рассчитываю, — он с облегчением откидывается на спинку стула. — И есть еще одна просьба. Неофициальная.
Я молча жду, чувствуя, как внутри снова что-то сжимается.
— Черкассов — игрок с характером. Звезда. Убедить его в чем-то бывает сложно. Но вас, Анна Юрьевна, команда уважает безоговорочно. Ваше слово для игроков — закон. Я прошу вас… войти в его положение. Быть с ним… немного помягче. И сделать все, чтобы он чувствовал поддержку, в том числе и медицинскую. Фактически, я прошу вас взять его на особый контроль.
Он смотрит на меня не отрываясь, и в его взгляде светится не просьба к подчиненному, а доверие коллеги, возлагающего на меня часть особой ответственности.
Я медленно выдыхаю. Фраза «быть помягче» отзывается в душе горькой иронией. Но он прав. Это моя работа. И мой долг. И… разве я не справлюсь? Еще как!
— Хорошо, Максим Леонидович. Я делаю все, что в моих силах и в пределах моих полномочий.
— Спасибо. Я знал, что могу на вас положиться, — он поднимается, поправляя пиджак. — Так и договоримся. Я предупрежу его, что вам требуется провести углубленный осмотр. Он будет у вас завтра в десять утра. До игры нужно успеть все, что возможно.
Мужчина кивком прощается и выходит из кабинета.
Дверь закрывается. Тишина снова обрушивается на меня, но теперь она иная: тяжелая и звенящая.
Я не верю. Я отказываюсь верить!
Медленно оборачиваюсь к окну, за которым кипит жизнь большого города, абсолютно безразличная к моим внутренним тревогам.
Завтра в десять. Всего лишь несколько часов, которые отделяют меня от встречи с человеком, чье возвращение переворачивает мой выстроенный, прочный мир. Конкретное время в моем рабочем расписании.
Выдвигаю ящик, тянусь к новой папке, которую тут же черным маркером подписываю именем Черкассова, и убираю к остальным делам.
Рядом лежит телефон, где все еще висит неотвеченное сообщение от Никиты.
Глава 3
АННА
Ровно в десять утра в моем кабинете раздается четкий стук. Мои пальцы непроизвольно сжимают ручку. Я проглатываю неприятный ком в горле и отвечаю: «Войдите».
Дверь уверенно распахивается, и на пороге появляется он. Все мое восприятие сейчас сконцентрировано в дверном проеме.
Я рассчитывала увидеть зазнавшегося героя, кумира миллионов, самодовольного и дерзкого, с тем вызовом в глазах, который когда-то сводил меня с ума. Я готовилась к его колкому сарказму, к снисходительной улыбке, к колючим взглядам, но... Я ошиблась.
Входит мужчина. Не тот молодой парень, что уехал семь лет назад, а именно мужчина. Он не изменился до неузнаваемости: лицо его, движения, черты те же, но отшлифованные временем. В нем нет ни напряжения, ни показной расслабленности, только естественная собранная уверенность. Он не врывается, не заполняет собой пространство: он в него аккуратно вписывается, проявляя должное уважение, и пространство — мое рабочее пространство! — вынуждено подчиниться новому масштабу.