На том конце снова повисла пауза. Уля явно переваривала информацию, и я почти физически ощущала, как скрипят шестерёнки в её голове.
— Ну так… пошли его, — наконец решительно заявила она. — В пешее эротическое. С подробной картой маршрута. Собирай манатки и вали оттуда. Ко мне. Прорвёмся. Будем питаться дошираком и сарказмом, но на свободе!
— Не могу, — прошептала я, и в горле встал горький ком. — Он шантажирует меня. У него есть какие-то документы против отца. Он сказал, что посадит его, если я откажусь. Папа… папа сам по телефону умолял меня согласиться. Он всё подтвердил, Уль…
— Твою мать! — рявкнула подруга так, что мне пришлось отстранить телефон от уха. — Вот же ж семейка Адамс! Один предаёт друга, второй продаёт дочь! А ты тут причём?! Ты, Веснушка, вообще с какого боку во всей этой грязной истории? Дети за отцов не отвечают, это даже в Уголовном кодексе прописано, не то что в Библии!
— Ему плевать на кодексы, — горько усмехнулась я. — У него свой. Он хочет мести. И он решил, что я — самое болезненное оружие против моей семьи. И… и ему нужен наследник.
— Что?! — визг Ули был на грани ультразвука. — Наследник?! Он что, совсем с катушек съехал?! Это уже не шантаж, это какая-то средневековая дичь! Так, всё, я звоню своему двоюродному брату, он в убойном отделе работает, мы его…
— Нет! — резко перебила я её. — Не надо, Уль, пожалуйста. Ты не понимаешь. У таких, как он, всё и все куплены. Любой твой брат-мент после одного звонка от его юристов сам наденет на меня наручники и доставит обратно к нему в пентхаус с бантиком на голове. Я в ловушке. В самой настоящей, безвыходной ловушке.
— Не бывает безвыходных ловушек! — не сдавалась она, и её яростная энергия передалась мне через сотни километров проводов. — Бывают плохо продуманные планы побега! Слушай меня. Сиди тихо. Не рыпайся. Ничего не подписывай. А я… я порою землю. Я найду на этого Штольца такую грязь, что он сам тебе заплатит, лишь бы ты свалила из его жизни и никому ничего не рассказала. Поняла меня? Ты не одна. Слышишь?
Я снова всхлипнула, но на этот раз от облегчения и благодарности. Её голос, её яростная, безоговорочная поддержка были единственным, что удерживало меня на плаву в этом ледяном океане отчаяния.
— Спасибо, Уль, — прошептала я. — Правда, спасибо.
— Да не за что, — проворчала она. — Друзья на то и нужны, чтобы вытаскивать друг друга из задницы. Особенно, если эта задница — пентхаус на последнем этаже небоскрёба с видом на всю твою разрушенную жизнь. Держись, Веснушка. Война только начинается.
Мы попрощались. Я опустила телефон и медленно поднялась с пола. Ноги затекли, но в теле появилась какая-то злая, упрямая сила. Уля была права. Война только начинается. И если я не могу сбежать с поля боя, значит, я должна превратить его в свой собственный ад для врага.
Я включила свет и принялась собирать вещи. Не как жертва, а как солдат, пакующий вещмешок перед отправкой на вражескую территорию. Я аккуратно складывала в коробки свои краски, кисти, альбомы — моё оружие. Мой потрёпанный графический планшет — мой щит. И, наконец, я достала переноску для самого главного моего союзника. Моего маленького диверсанта. Пикселя.
Утро встретило меня холодным серым светом и ощущением неотвратимости. Я не спала ни минуты, сидя на диване с чашкой остывшего кофе и глядя в окно. Я ждала его людей. Но вместо них пришёл он сам.
БАЙРАН
Я ненавижу этот запах.
Он въелся в обивку дешёвого дивана, пропитал старые обои с выцветшим цветочным рисунком и, кажется, исходил даже от нелепых глиняных горшков с полузасохшими растениями на подоконнике. Запах скипидара, масляных красок, крепкого кофе и… чего-то ещё. Чего-то неуловимо тёплого, живого, домашнего. Запах её мира. Мира, который я пришёл разрушить.
Я стоял на пороге её съёмной квартиры на окраине города, и это место было оскорблением для всего моего существа. Обшарпанный подъезд, пахнущий сыростью и кошками. Тусклая лампочка, мигающая под потолком, как в дешёвом фильме ужасов. Скрипучая дверь, которую она открыла после моего второго, настойчивого звонка.
Она не ждала меня. Это было написано на её лице — в расширившихся зрачках огромных глаз цвета крепкого чая, в том, как она инстинктивно скрестила руки на груди, словно пытаясь защититься. На ней был всё тот же нелепый растянутый свитер, который она называла «убийцей либидо», и смешные домашние штаны в клетку. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого во все стороны торчали упрямые завитки, вспыхивая в тусклом свете рыжими искрами. Она была похожа на взъерошенного воробья, в чьё гнездо без приглашения вломился ястреб.