— Это… это невозможно, — прошептала я. — Три недели на такой объём… Это нереально.
— Для кого-то, возможно. Но ты же у нас гений, который за одну ночь может взорвать интернет, — в его голосе звенел ядовитый сарказм. — Так что, думаю, ты справишься. Работать будешь здесь. Я велю принести тебе всё необходимое. А чтобы ты не отвлекалась на всякие глупости, — он выразительно посмотрел на мой планшет, — твой доступ в интернет с этого момента будет ограничен. Только рабочие ресурсы. Демид проследит.
Он развернулся и пошёл к двери. У самого выхода он обернулся. Его взгляд был холодным и победным.
— И ещё одно, Вера. Запомни. Я всегда выигрываю. Всегда. И если ты решишь сыграть со мной в игру, будь готова к тому, что я изменю правила в любой момент. И они тебе очень не понравятся.
Он вышел, и на этот раз дверь за ним закрылась тихо. А я осталась стоять посреди комнаты, дрожа всем телом. Униженная. Разгромленная. Но не сломленная.
Я медленно опустилась в кресло. Губы всё ещё покалывало от его прикосновения. В голове билась только одна мысль. Он думает, что победил. Что загнал меня в угол. Он не учёл одного. Он запер меня в одной клетке с моим главным оружием — моим талантом. И пусть теперь это каторга, но даже на каторге можно найти способ выковать новый клинок. Более острый и более опасный.
Война не окончена. Она просто перешла на новый уровень. И я с ужасом и каким-то мазохистским предвкушением ждала, что будет дальше. Я проиграла эту битву, но его глаза… В тот момент, когда он был так близко, я видела в них не только гнев. Я видела трещину в его броне. И я буду бить в эту трещину снова и снова. Пока она не развалится к чертям.
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
ВЕРА
— Зачем этот цирк?
Мой голос, тихий и немного охрипший, разрезал оглушительную тишину пентхауса. Дверь лифта за родителями только что закрылась, унося с собой их фальшивые улыбки, отцовский взгляд, полный вины, и ледяное, осуждающее молчание матери. Воздух, до этого густой от лицемерия, стал разреженным и острым, как осколок стекла. Всё закончилось. Представление для бедных родственников окончено. И теперь я осталась наедине с режиссёром этого унизительного спектакля.
Байран стоял у панорамного окна, спиной ко мне, и молча смотрел на ночной город, раскинувшийся внизу неоновым ковром. В руке он лениво вращал бокал с виски, и янтарная жидкость ловила отблески далёких огней, вспыхивая и угасая, как чья-то короткая, обречённая жизнь. Его поза излучала расслабленность хищника, который только что сытно поужинал. И этим ужином была моя гордость.
— Цирк? — он не обернулся, его голос был ровным, почти безразличным, но я знала эту манеру. Это было затишье перед бурей. — Я бы назвал это семейным ужином, Вера. Очень трогательным. Твоя мать почти пустила слезу, когда я рассказывал о наших планах на будущее. Яна с трудом скрывала сестринскую радость. А отец… твой отец выглядел таким счастливым. Разве нет?
Сарказм в его словах был настолько едким, что, казалось, мог прожечь дыру в бронированном стекле. Счастливым. Мой отец выглядел так, словно его только что приговорили к смертной казни и заставили аплодировать собственному приговору. Весь вечер он сидел сгорбившись, боясь поднять на меня глаза, в то время как Байран, словно искусный кукловод, дёргал за ниточки, заставляя всю мою семью плясать под свою дудку.
Он демонстративно отодвигал для меня стул. Подкладывал мне в тарелку лучший кусок лосося, небрежно замечая: «Тебе нужно хорошо питаться». Его рука то и дело ложилась на мою — то на колено под столом, то на плечо, когда он наклонялся, чтобы что-то прошептать мне на ухо. Для моих родителей это выглядело как забота. Но я-то знала истинную цену этим прикосновениям. Это были не жесты нежности. Это были жесты собственника. Он клеймил меня на их глазах, показывая, что я — его вещь, его трофей.
— Ты наслаждался, да? — выплюнула я, делая шаг вперёд. Мои кулаки сжались до боли, ногти впились в ладони. — Тебе доставляло удовольствие смотреть, как они унижаются? Как отец готов тебе ботинки целовать, лишь бы ты его не трогал? Как мать лебезит перед тобой, забыв о собственном достоинстве?
Он медленно повернулся. Его лицо в полумраке гостиной казалось высеченным из камня. Глаза смотрели холодно и изучающе.
— Я наслаждался тем, что справедливость восторжествовала, — он сделал глоток виски, не отрывая от меня взгляда. — Семь лет назад твой отец отнял у меня всё. Сегодня я просто показал ему, что отнял у него взамен.
— Отнял?! — мой голос сорвался на шипение, ярость затопила меня горячей, мутной волной, смывая остатки страха и самоконтроля. — Ты не просто отнял! Ты растоптал! Унизил! Зачем нужно было устраивать это представление? Чтобы унизить меня ещё и перед ними? Чтобы они увидели, в какую золотую клетку ты меня посадил?