Но сегодня что-то пошло не так. Его рука замерла в воздухе. Он чуть наклонил голову, и даже через камеру я почувствовал, как изменилась атмосфера на кухне. Она стала ледяной.
Ещё одна камера, с другого ракурса, дала мне ответ. Рядом с его произведением инженерного искусства стояла дешёвая гейзерная кофеварка, вся в разводах, и открытая пачка молотого кофе какого-то плебейского бренда. От неё, должно быть, исходил аромат, который Байран, с его культом элитных сортов, считал личным оскорблением.
На записи появилась она. Вера. В нелепой футболке с надписью «Я не странная, я — лимитированная серия» и с растрёпанными волосами. Она сонно прошла мимо него, поставила свою кофеварку на плиту и, не сказав ни слова, начала варить свой утренний напиток. Это была не просто бытовая сцена. Это был акт неповиновения. Она вторгалась в его ритуал, загрязняла его идеальное пространство своим несовершенством. Она показывала, что она здесь есть. И она не собирается ассимилироваться.
Байран молча наблюдал за ней. Его лицо было непроницаемым, но я знал его слишком хорошо. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как чуть сжалась линия челюсти. Он ждал. Когда она отвернулась, чтобы достать чашку, он одним резким, точным движением взял её пачку кофе и, подойдя к мусорному ведру с сенсорным датчиком, просто выбросил её. Крышка бесшумно открылась и закрылась, вынося приговор её маленькому бунту. Потом он так же молча вернулся к своей кофемашине и нажал на кнопку.
Её реакцию я наблюдал уже в прямом эфире, когда приехал в офис. Она, очевидно, обнаружила пропажу. И ответила. Асимметрично. Творчески. В её стиле.
Я снова переключился на камеры в пентхаусе. Кухня. Идеально отполированная поверхность кофемашины Байрана теперь была… другой. Вся её хромированная стать была обклеена десятками маленьких стикеров. Я увеличил изображение. Это были не просто стикеры. Это были нарисованные от руки карикатуры. Крошечные, детализированные, полные ядовитого сарказма. Вот мистер Стоун, её персонаж из комикса, с ужасом убегает от гигантского кофейного зерна. Вот он пытается отполировать крошечное пятнышко на своей короне. А вот — самый шедевр — он стоит перед зеркалом, а в отражении — тот самый пушистый белый котёнок, которого он так боится. Каждый стикер был крошечной шпилькой, вонзённой в его раздутое эго. Это было гениально. И невероятно опасно.
Я видел, как Байран вошёл на кухню во второй раз. Как он замер. Как медленно подошёл к своей осквернённой святыне. Он не стал срывать стикеры. Он просто провёл по одному из них пальцем, на котором был изображён его смешной мультяшный двойник. И на его лице на долю секунды промелькнуло что-то, чего я не видел уже много лет. Растерянность. Чистая, незамутнённая растерянность человека, который столкнулся с чем-то, что не вписывается в его картину мира. Он не знал, как на это реагировать. Силой здесь было ничего не решить. Любая агрессия с его стороны выглядела бы жалко и смешно, лишь подтверждая правоту карикатуры. Она обезоружила его. И я, чёрт возьми, поймал себя на том, что восхищаюсь этой девчонкой.
А потом раздался звонок с ресепшена. «Господин Соболев, здесь курьер для господина Штольца. Срочная доставка. Девушка, розовые волосы. Настаивает на личной передаче».
Я усмехнулся. Подкрепление прибыло.
Спустившись в холл, я увидел её сразу. Она была как экзотическая птица, случайно залетевшая в стерильную операционную. Ярко-розовые волосы, собранные в два небрежных пучка. Чёрная толстовка с каким-то дерзким принтом, рваные джинсы и тяжёлые ботинки. В руках она держала простую картонную коробку. Она оглядывалась по сторонам с таким видом, словно оценивала, где лучше заложить взрывчатку. Несколько охранников напряжённо держали её в поле зрения, но подойти не решались. От неё исходила такая бешеная энергия, что, казалось, она могла одним взглядом вывести из строя всю нашу систему безопасности.
— Ульяна Громова? — я подошёл к ней, мой голос прозвучал спокойно и ровно, контрастируя с её вызывающим видом.
Она резко обернулась. Окинула меня быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног. Чуть прищурила свои яркие, умные глаза.