Журналисты перепутали сестёр.
Какая восхитительная, какая дьявольская ирония.
И в этот самый момент, в холодной стерильной тишине моего кабинета, в моей голове родился новый план. Не просто хороший. Гениальный. Изящный в своей жестокости. Гораздо более сокрушительный, чем первоначальный.
Зачем мне идеальная, отполированная кукла Яна, которую мне и так готовы отдать на заклание? Её сломать — всё равно что разбить дорогую, но бездушную вазу. Звонко, эффектно, но не более. Антон Ветлицкй будет страдать, но это будут страдания бизнесмена, потерявшего актив.
А вот Вера…
Она его сокровище. Его тихоня, которую он прятал от мира. Его «не такая, как все» дочь, которую он, вероятно, любил той самой иррациональной родительской любовью, которая не поддаётся логике и расчёту. Забрать её — значит ударить не по кошельку и не по репутации. Это значит вонзить нож прямо в сердце. Вырвать душу из гнилых тел Ветлицких.
Ломать её будет намного интереснее. Я запру её в золотой клетке и буду смотреть, как гаснет свет в этих огромных глазах. И Антон Ветлицкий будет смотреть вместе со мной, не в силах ничего сделать. Каждый её вздох, каждая слеза будут моим личным триумфом. Она заплатит за своё предательство. Заплатит с процентами, которые копились все эти семь лет.
По моим венам разлился ледяной, пьянящий яд предвкушения. Это было чувство, которое я не испытывал давно. Чистый, незамутнённый азарт хищника, увидевшего более ценную, более трепетную добычу.
Я усмехнулся. Впервые за много лет это была не горькая ухмылка, а искренняя, предвкушающая улыбка дьявола, которому только что поднесли на блюде самый сладкий грех.
— Святослав, — мой голос прозвучал спокойно, почти ласково, но пиарщик побледнел, словно я приставил к его горлу нож. — Отправь в редакции новое сообщение. Подтверди слухи. Напиши, что они не ошиблись. Эта девушка и есть моя невеста. И приложи вот это фото. Крупным планом.
Я ткнул пальцем в лицо Веры.
— Но… Байран… это же… никто...
— Ты даже не представляешь насколько она НИКТО. Это младшая сестра Яны.
— Да? — удивлённо вскинул брови Святослав. — Что-то не похожа на мажорку или богатенькую фифу.
— Она не от мира сего. И любимая дочурка Ветлицкого, которую мало кто знает, — добавил я со знаем дела.
— Ты уверен?
— Делай, что я сказал, — отрезал я, уже набирая другой номер на своём телефоне. — И подготовь юристов. У нас будет небольшое, но очень важное изменение в брачном контракте. Всего одно имя.
Святослав, не смея больше спорить, пулей вылетел из кабинета. Я приложил телефон к уху, глядя на испуганное лицо Веры Ветлицкой на экране планшета.
В динамике раздался ровный, спокойный голос моего начальника службы безопасности.
— Демид. Слушаю.
— Демид, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё вибрирует от нетерпения. — Отменяй всё. Игра меняется.
Я сделал паузу, смакуя каждое слово, которое сейчас навсегда изменит жизнь маленькой девочки с глазами цвета крепкого чая. Девочки, которая когда-то была моим другом, а стала предателем.
— Игрушка будет другой. И инструкция по её применению тоже.
ГЛАВА 1
ГЛАВА 1
ВЕРА
— Веви, умоляю, привези. Я телефон забыла, а мне партнёры должны звонить. Срочно! Это вопрос жизни и смерти!
В голосе моей сестры Яны, как всегда, было столько драмы, что хватило бы на десяток бразильских сериалов, включая потерянных детей, внезапные амнезии и коварных близнецов. Её «вопрос жизни и смерти» обычно колебался в диапазоне между сломанным ногтем и тем, что курьер с новым платьем застрял в пробке.
— Яна, я по уши в дедлайне, который горел ещё вчера, а мой кот решил, что графический планшет — это идеальная когтеточка, — проворчала я, пытаясь оттереть с пальцев ультрамарин, который, кажется, уже стал частью моего ДНК. — Не можешь попросить кого-то из своих… ну, кто там с тобой?
— Я на ужине с Байраном Штольцем, дурочка! — прошипела она в трубку так, словно одно это имя должно было заставить меня бросить всё, принять душ из скипидара и на крыльях лететь к ней. — Ты хоть понимаешь, что это за встреча? Я не могу попросить его принести мне телефон из машины, как какого-то мальчика на побегушках! Это испортит всё впечатление!
Имя «Байран Штольц» ударило под дых, выбив воздух из лёгких. Семь лет. Целая гребаная вечность, за которую это имя из чего-то тёплого, мальчишеского и пахнущего аэрозольной краской превратилось в синоним холодной угрозы, в газетные заголовки, от которых у отца начиналась мигрень, а у матери — истерика.