Он стал выше, шире в плечах. Идеально скроенный тёмно-серый костюм сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая фигуру хищника, готового к прыжку. Короткие тёмные волосы, тронутые едва заметной сединой на висках, делали его старше и придавали лицу суровое благородство. Резкие, аристократические черты, тяжёлый, упрямый подбородок. Но самое страшное — это были его глаза.
Когда-то они были просто серыми. Теперь они приобрели цвет мокрого асфальта после долгого дождя. Холодные, непроницаемые, почти чёрные. В них не было ни капли того тепла, которое я помнила. Только лёд и сталь.
Он скользнул по мне быстрым, равнодушным взглядом. Таким взглядом смотрят на прислугу, на мебель, на что-то незначительное, не заслуживающее внимания. И в этом взгляде не было ни тени узнавания. Пустота. Ледяная, оскорбительная пустота. Он не просто не узнал меня — он меня даже не увидел. И от этого стало до боли обидно. Заноза под рёбрами провернулась, царапая изнутри.
— Всё в порядке? — его голос, низкий, с бархатными нотками, в которые была вплетена стальная проволока, был адресован Яне. Меня он словно не видел.
— Да, дорогой, просто… — начала было сестра, но я, не желая больше ни секунды находиться под этим ледяным взглядом, развернулась, чтобы уйти. Сбежать. Спрятаться.
Меня аж перекосило от недоумения. «Дорогой?». Сестра это серьёзно?
И в этот момент я совершила самую большую ошибку в своей жизни. Я оступилась. Мой кед, видевший лучшие дни, зацепился за неровность гранитной плиты, и я, нелепо взмахнув руками, начала заваливаться назад. Прямо на него.
Его реакция была молниеносной. Сильная рука перехватила меня за предплечье, удерживая от позорного падения. Его пальцы сомкнулись на моей руке, как стальной капкан. От прикосновения по коже пробежал разряд тока — холодного, колючего, но при этом обжигающего. Я замерла, вжимая голову в плечи, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. Его вторая рука легла мне на талию, притягивая к его твёрдому, как камень, телу, чтобы я окончательно не рухнула. На секунду моя щека прижалась к жёсткой ткани его пиджака, и ноздри заполнил терпкий, дорогой аромат его парфюма — что-то древесное, с нотами горького перца и озона. Запах опасности. Запах власти. Запах самого Байрана.
По позвоночнику вниз, к самому копчику, пронёсся предательский жар, заставив все мышцы напрячься. Моё тело, не спросив разрешения у разума, отреагировало на эту грубую силу, на эту внезапную близость к большому, горячему мужскому телу. И от осознания этого стало ещё более стыдно и страшно.
Именно в эту секунду мир взорвался десятками ослепительных вспышек. Щёлк-щёлк-щёлк! Затворы фотокамер застрекотали, как стая обезумевших саранчи.
— Мистер Штольц, это ваша невеста?
— Кто эта таинственная девушка?
— Посмотрите сюда!
Он отпустил меня так резко, словно обжёгся. Буквально оттолкнул от себя. Я отшатнулась, окончательно потеряв равновесие, и только стена ресторана спасла меня от падения.
Он шагнул ко мне. На его лице не было ничего, кроме холодного, концентрированного бешенства. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и прошипел одно-единственное слово, предназначенное только мне. Слово, от которого кровь застыла в жилах.
— Убирайся.
Это было сказано тихо, почти беззвучно, но с такой ледяной ненавистью, что меня пробрало до костей. Не просто приказ. Это было клеймо.
Я не стала дожидаться второго приглашения. Пробормотав что-то невнятное, я пулей бросилась прочь, не оглядываясь. Я бежала от вспышек, от его голоса, от его глаз, от унизительного чувства собственной нелепости.
Всю дорогу домой меня трясло. Руки дрожали так, что я едва держала руль. Он не просто не узнал меня. Он узнал. И возненавидел. Но за что? За то, что я посмела существовать рядом с ним? За то, что ношу фамилию Ветлицкая? Или за то, что когда-то была его другом, а теперь он решил, что это было ошибкой?
Добравшись до своей берлоги, я заперла дверь на все замки и сползла по ней на пол. Пиксель подошёл, ткнулся мохнатой головой мне в коленку и громко замурчал, пытаясь меня утешить.
Я достала планшет. Пальцы сами потянулись к стилусу. Это был мой способ справиться с миром. Когда эмоции перехлёстывали через край, я начинала рисовать.
Через час на экране появился эскиз. Высокая, непропорционально вытянутая фигура в строгом костюме с головой айсберга. А у его ног — маленькая, растрёпанная девочка-каракуля, пытающаяся докричаться до ледяной глыбы, но её слова замерзали и падали на землю маленькими снежинками. Я горько усмехнулась и сохранила файл под названием «Чудовище». Потом стёрла всё и легла спать, надеясь, что утро сотрёт из памяти этот дурацкий, унизительный вечер.