— Что творится вокруг, наши ребята не ведают, — закончил Тиресий. — Говорят — чувствуют себя слепыми кротами в чужой норе.
Лонгин кивнул. Трудно было не согласиться. Сам он уже дважды объезжал новые владения Рима на северном берегу Данубия-Истра. На западе даки грабили языгов и загоняли их в горы, на востоке каждый день горели римские поселения.
— Думаешь, Децебал не смирился? — спросил Лонгин.
— Смирился? — ухмыльнулся Тиресий и покачал головой. — Смирным его сделают ледяные воды Стикса, да и то я в этом не уверен. Но полагаю: сейчас ему в драку лезть нет выгоды. Людей мало. Слишком много погибло на прежней войне — лет десять придется ждать, пока новое поколение вырастет.
— Он может кликнуть вождей с севера и хорошо заплатить, — предположил Приск.
— Заплатить могут и римляне дакийским золотом. Варварские вожди это понимают, — хмыкнул Лонгин. — Особенно языги. Кто-кто, а языги даков ненавидят, как и те — их. Там у них очередная драчка, языгов побили, и теперь побитые вожди шлют жалобы императору.
Приска удивляла простецкая, намеренно примитивная речь Лонгина. Сам центурион порой любил щегольнуть витиеватой фразой или греческой цитатой, хотя с годами желание это появлялось все реже и реже, а привязывались, засоряя речь, нелепые поговорки и выражения или вовсе варварские словечки.
— Так ты полагаешь, Тиресий, Траяну надо первым напасть, пока Децебал не собрался с силами? — спросил вдруг Лонгин у разведчика.
— К сожалению, Траян давно меня не приглашал к себе в совет, чтобы обсудить эту проблему, — совершенно серьезно ответил Тиресий. — А жаль. Я бы, к примеру, рассказал императору, как даки нас обдурить хотели. Предъявили крепость недалеко от Девы. Это ниже по течению Мариса, там река петляет, как перебравший неразбавленного вина легионер. В самом деле, крепость разрушена, но вот только меж камней деревья выросли. Не хиленькие такие деревья, лет по тридцать — сорок, не меньше. Кое-где даки их срубили, но пни-то остались торчать. То есть крепость эта разрушена уже полвека. А даки нам ее демонстрируют. Думают, все римляне — идиоты.
— А разве нет? — спросил Приск.
— Бывают исключения, — хмыкнул Тиресий.
— Я уже дважды писал Децебалу. Изложил подробно свои претензии, — проговорил Лонгин задумчиво, — а в ответ получил заверения, что царь свято блюдет принесенные клятвы. Не уточнено было, правда, какие. Ну что ж, придется написать снова. Асклепий, — повернулся Лонгин к вольноотпущеннику, — подай мне таблички.
Приск не сомневался, что посланцем наверняка будет опять тот косорукий, что испещрил воск немыслимыми закорючками.
— Пусть этот наш гонец хотя бы зарисует крепость Сармизегетузы, — предложил центурион. — А еще лучше… — Приск на миг задержал дыхание, будто прыгал в воду с высоты. — Отправь меня гонцом.
Тиресий уставился на старого товарища с изумлением, как будто спрашивал взглядом: не повредился ли тот головой?
Лонгин холодно улыбнулся:
— Думаешь, кто-то пригласит тебя внутрь? Наших посланцев не подпускают к столице. Если почтари что и видят, то только стены Фетеле-Альбе. Я потребовал от Децебала показать лично мне все крепости. Только так можно развеять сомнения.
— Не слишком ли это опасно? — спросил осторожный Требоний.
— Я бы многое отдал, чтобы увидеть Сармизегетузу!
— Нет! — воскликнут Тиресий, будто попробовал запоздало остановить полет выпущенной стрелы. — Не надо высказывать желания. Так высказывать. Они иногда сбываются.
— Не тебе указывать, что делать легату, легионер! — Впервые, кажется, Лонгин одернул подчиненного столь жестко. А потом еще и добавил: — Терпеть не могу прорицателей!
Воцарилось молчание. Приск и Тиресий переглянулись, а Лонгин провел ладонью по лицу, будто пытался стереть маску внезапно нахлынувшего гнева.
«Он попросту смертельно боится предсказаний, — подумал Приск. — Что ж такого страшного ему напророчили?»
Неприятное предчувствие заставило невольно поежиться. Кажется, впервые Приск пожалел, что месяц назад, теплым августовским вечером так легко согласился на странное предложение…