В голосе палача послышалось удовлетворение.
- Я же вам ничего не сделал, за что вы на меня так обозлены? – тихо спросил Дэн.
- Привыкай, Суотерри. Тебя будут ненавидеть все, потому что твой отец убил тысячи ни в чем не повинных магов. И мой единственный сын – среди них. Так что за своего отца ты ответишь сполна. Ты станешь всеобщей подстилкой в этих стенах, и никакого удовольствия от этого не получишь, даже когда привыкнешь и распробуешь, - он хищно оскалился.
Дэна эти слова покоробили. Несмотря на юный возраст, он не был наивным и прекрасно понял, что имел в виду палач. Впрочем, даже если эта тюрьма полна извращенцев-педофилов, смиряться с такой участью Дэн не собирался. Постоять за себя он умел, что бы там ни думали окружающие.
- Но я не виноват в том, что случилось с вашим сыном.
Дэн не стремился оправдаться или вызвать сочувствие у палача, но несправедливость происходящего требовала вмешательства. Вот только все, что он мог – это говорить.
- Ты выжил. А он – нет. Поэтому ты будешь страдать и сожалеть об этом до конца своих дней. И я бы даже добавил пару заклинаний от себя, если бы успел их подготовить. Так что будь благодарен. Тебе повезло, что тебя засунули сюда так быстро.
Откатившись на полметра, палач полюбовался на кривые изломанные линии на руках парня и достал из чемоданчика еще один предмет. Короткий толстый стержень из серебристого металла с остро заточенным кончиком.
На татуировочную машинку это совершенно не походило.
Дэн почувствовал где-то внутри озноб. Его что, будут резать? По живому, без анестезии, шрамировать?
Все эти многочисленные линии, аккуратно выведенные на его предплечьях – это будут шрамы, а не тату?
Палач поудобнее перехватил инструмент, и острие вдруг вспыхнуло алым, разогреваясь.
Дэн сглотнул внезапно ставшую вязкой от страха слюну. Не шрамирование. Клеймение. Долгий, мучительный процесс выжигания на коже.
- Нет. Пожалуйста, не надо! – Дэн изо всех сил старался пошевелиться, вырваться из этого кресла, сбежать от этой пытки, но заклинание держало крепко.
А затем раскаленное острие коснулось его кожи, и слова закончились. Осталась лишь боль, вонь горелой плоти, злорадная ухмылка палача и крики, которые Дэн просто не сумел сдержать. Крики, переходящие в животный вой, когда сил терпеть эту пытку уже не было. Он заходился в воющем плаче, теряя голос и остатки достоинства, он умолял палача прекратить, пока не охрип, пока сознание не начало плыть от невыносимой боли, а где-то в груди, будто бы в самом сердце, закручивалась тугая пружина.
Должно быть, он все же потерял сознание, потому что не заметил, когда палач завершил свое дело. Но, хотя раскаленное острие больше не касалось его, боль ничуть не уменьшилась, продолжая терзать обожженные руки. И что-то внутри распирало грудь, словно туго заведенная пружина грозилась вот-вот лопнуть. Дэна мутило, он не мог сам идти, и его тащили куда-то, почти ничего не соображающего от переполнявших его боли и чего-то еще, чему он не смог бы подобрать название даже в ясном сознании.
Его швырнули куда-то вперед, и Дэн не удержался на ногах, упал на четвереньки, свесив голову и борясь с подступающей к горлу тошнотой. Где-то на периферии сознания звучали глумливые голоса, складываясь в фразы, которые у него никак не получалось осмыслить.
- Ого, новенький!
- И сразу в правильную позу встал, красавчик.
- Отличное развлечение нам подкинули!
Дэн не слушал. Он больше не пытался подавить тошноту, напротив, старался выкашлять то непонятное, от чего грудную клетку невыносимо распирало. Даже боль в руках отошла на второй план, голова кружилась, в глазах темнело, как перед обмороком, навалилась невозможная слабость, и Дэн распростерся на грязном полу, судорожно вдыхая, потому что воздуха не хватало, он просто не помещался в легкие, сжатые внутренней пружиной.
И голоса вокруг из веселых вдруг стали испуганными.