— Слышь, Януш, — негромко шепнул я товарищу. — А Дуб меня ночью не прибьет, как думаешь?
— Не, — ответил тот не раздумывая. — За драку в походе кнут полагается, а за повторное нарушение — петля на шею. Армия — это тебе не Сотня. А ты чего спрашиваешь? Сам знать должен.
Голова! Помню все какими-то кусками! Но делать нечего, и я снова уставился за борт, где начал разглядывать идиллические картины деревенской жизни. Однодворцы жили богато, не чета смердам. Тут многие и батраков имеют из дальней родни. Да и как не иметь, если хутор от веку неделимым считается. Вот и приходится младшим сыновьям либо спину гнуть на родню, либо в войско идти, либо к артели смердов приписываться. Мест в гвардейских легионах на всех не хватает, а служба на Лимесе даже хуже крестьянского тягла. Смердов хоть не убивают почем зря. Нам плыть до Будапешта. Тут рукой подать. А вот за ним начинается дорога к Торуньскому перевалу, за которым славный град Галич, взятый на копье болгарами, и дорога на Киев и Танаис, город в устье Дона. Оттуда путь идет на Итиль, что в дельте Волги, а за ним — Каспий и Персия. Этот путь для империи закрыт, и она несет немалые убытки, пока князь Новгорода Ильменского складывает серебро в сундуки. Он-то как раз от этого выиграл. Весь поток товаров через него идет.
Девять взводов, со второго по десятый, гонят в одно место. Совсем немало, полный пехотный батальон. Тагмы и сотни — это у снобов гвардейцев, а у нас вот так: отделения, взводы и роты… Странно это. Либо пополнение уже девать некуда, либо строго наоборот, на перевалах такая задница, что сопляками дыры затыкают. В столице до этого никому дела нет. Лимес всегда горит, а войско его царственности героически сдерживает прорывы варваров, лишь изредка призывая на усиление гвардейские легионы. Легион — силища неимоверная! Да полка панцирной пехоты по две с половиной тысячи воинов, полк клибанариев, полк кирасир и полк легкой конницы из аварских родов. Он сам по себе армия, и втопчет в пыль любого врага. Ну… так думали до недавнего времени, когда лет тридцать назад 3-й Дакийский сунулся за Карпаты, пытаясь отбить Киев, и едва ноги оттуда унес, потеряв половину личного состава. Как выяснилось, тяжелая конница у болгар ничуть не хуже, чем у нас. Попробовали еще лет через пять сходить туда двумя легионами, но и там все закончилось скверно. Болгары не стали принимать прямого сражения, они ушли в степь и начали отрезать подвоз припасов. Лето было сухим, и болгары пару раз ловили попутный ветер и поджигали траву. Сотни воинов тогда погибли в огне, и почти весь обоз. А потом, когда умирающие от голода легионы потащились назад, их начали бить на марше и на переправах. Ослабевшие от бескормицы кони клибанариев не могли взять разгон, и цвет римской кавалерии сгинул в причерноморских степях. После этого империя перешла в глухую оборону, плотно запечатав перевалы. Государи смирились с потерей Закарпатья и начали платить степнякам дань, стыдливо называя это подарками. А теперь, когда болгары слились с ордой мадьяр и печенегов, даже представить страшно, что будет, если они решатся напасть. Одни только замки на перевалах и Засечная черта сдерживает степняков от того, чтобы прорваться на мирные земли империи. Тут не знали войны уже больше двухсот лет, и смерды давно позабыли, как держать копье и лук. Государи наши во избежание бунтов черни крестьянское ополчение распустило навеки и превратило землепашцев в плательщиков податей, прямо как у ромеев.
— Глянь какая! Я бы ей вдул!!! — крикнул кто-то из парней, и все повскакивали с мест и начали свистеть и улюлюкать.
Пышнотелая девка из хуторских, которая подоткнула подол повыше, полоская белье, игриво улыбнулась, упиваясь всеобщим вниманием, и даже не подумала опустить юбку. Напротив, она гордо выпрямилась, выставив вперед налитую грудь и смущая парней гладкой белизной ляжек. Мы чуть ладью не перевернули, навалившись на борт, а вопли разошедшейся солдатни подняли тучи уток из камышей.
— Я помру сейчас! — простонал Марк, чернявый парнишка-далматинец, сидевший рядом с нами. Он пожирал девчонку глазами. — Интересно, там бабы будут?
— Будут, — ответил быстрый и живой как ртуть Гуня, наш штатный острослов. — Только они мохнатые и зимой спят. Можешь подлезть к такой, если совсем невмоготу станет. Она и не проснется.