— Я думал, в штаны наделаю, — честно признался Марк, когда мы сели под раскидистым вязом, который оставили здесь расти из каких-то непонятных соображений. Для красоты, наверное.
— Война, она такая, — философски сказал я и осекся.
Парни смотрели на меня как-то странно, с интересом и испугом, который читался на их лицах легко, словно в открытой книге. Воины, по большей части, люди незамутненные. Что на уме, то и на языке.
— Слушай, Стах, — нарушил молчание Ерш и косноязычно затараторил. — Мы чего-то не поймем. Тебя словно подменили. Был такой же, как все, а тут вона чего… На вылазку пошел, лычку на погон получил. И ведешь себя, будто воевал уже. Мадьяра своего обобрал вмиг, и стрелу вырезал так, словно привык стрелы из покойников вырезать. Януш обблевался, да и нас всех мутит. Мы есть не можем, а ты уже всю кашу смолотил, как будто все равно тебе. Ты когда успел научиться этому? Мы ж с тобой с первого курса… Не замечен ты был в таких делах.
— Война, она людей меняет, — ответил я с умным видом. — Кто-то для войны рожден, а кто-то, чтобы свиней пасти. А что до каши, то советую доесть. Мадьяры снова попрут, и пожрать нам, скорее всего, сегодня уже не доведется…
На этом наш содержательный разговор был закончен, и на башне раздалась барабанная дробь, выбивая сигнал к построению. Видимо, лагерь мадьяр снова зашевелился, а я вскочил и побежал к коменданту, которого увидел у пролома стены. Меня и так уже считают выскочкой и жополизом, а ротный уже предвкушает, как будет жрать меня с дерьмом, когда уйдут мадьяры, так чего теряться. Хуже уже не будет…
— Пан майор, разрешите обратиться! — рявкнул я, и тот посмотрел на меня с интересом, словно пытаясь понять, из какой адской дыры я вылез на его больную голову.
— Чего тебе, Золотарев? — недовольно проворчал он. — Только не говори, что еще что-то придумал.
— Так точно, придумал, — ответил я. — Сейчас мадьяры пойдут. Дозвольте после боя снова к лагерю пробраться. У меня одежда с убитого снята. Хочу хана Абу убить.
— Нет, все-таки себе нужно верить, — вздохнул майор. — Первое впечатление всегда самое правильное. Ты придурок, Золотарев. Как ты это сделать собрался?
— В кустах спрячусь, когда оспа их косить начнет, а потом проберусь в лагерь и прирежу, — ответил я, и комендант покрутил пальцем у виска.
— Тебе из лагеря не выйти, — покачал он головой.
— Зато хан умрет, — твердо ответил я.
— Да что с тобой не так? — пристально посмотрел на меня майор крошечными, глубоко утопленными глазками. — Я двадцать лет служу, и людей хорошо понимаю. Чего ты добиваешься, солдат? Айдар и золотую гривну получить хочешь?
— Так точно! — ответил я. — Хочу!
— Ее за всю историю Сотни всего восемь отроков получили, — спокойно сказал княжич. — И никто из них своей смертью не умер. Ни Кий отважный, ни последний из всех, Бранко Татёв двадцать лет назад. Я помню его, с моего курса паренек. Только я в первом взводе учился, а он в третьем. Он через два года после выпуска уже ротой командовал, и в атаку ее повел с палашом в руке. Тогда его и убили. Отчаянный парень был, сильный как вол и тупой как колода. Ты не такой, как он. Так в чем подвох, Золотарев?
— Славы хочу, — максимально честно ответил я. — И погоны лейтенантские. Не хочу мясом быть. Если погибать, то знатным человеком.
— Иди, парень, если решил, — сжал скулы майор. — Все одно, не сильно поможет нам твоя прошлая придумка. Я сам убитых мадьяр осмотрел. Из них третья часть рябых. Многих уже оспа не возьмет. Если получится хана убить и уцелеть, я сам тебе голову обрею. Я из Золотого рода, двенадцатое колено от Самослава Равноапостольного. Ни одна сволочь штабная против моего решения даже пикнуть не посмеет. Свободен! Взводному не забудь доложиться. Скажи, что я приказал…