– Кровь...она бурлила от контакта с серебром!
Воспоминание так резко врезалось Шелдону в голову, что он чуть не выронил подсвечник из рук. Он оставил его на ближайшей видимой поверхности и бросился к своему извечно захламлённому рабочему столу. Это было единственное место, которое он смог отвоевать у своего скрупулёзного камердинера.
Принц рывком отодвинул стул и сел. Длинный пергамент застилал добрую половину столешницы, к нему шариками тёмного воска были прижаты мятые, в некоторых местах даже обугленные записки. На каждой чернилами были выведены вопросы, а рядом догадки с возможными ответами более тонкими линиями от свинцового штифта (1). Шелдон никогда не верил в сказки о чудовищах, созданных чистой тьмой. Всё в природе должно иметь причину и даже бессмертие, просто пока её не удавалось найти.
Первой на глаза попалась размашистая надпись: «Почему серебро?». Он вытащил из кожаного футляра письменный инструмент и стал черкать поверх старых заметок.
«Серебро → раны не затягиваются
Кровь выходит бурлит и шипит
Серебро и кровь реагируют».
Шелдон собирал эту схему по крупицам, наносил на рисунок человека признаки, о которых читал или видел сам: заострённые уши, когти, клыки, угловатое тощее тело. Место головы и шеи были выделены двумя жирными точками, от них шли две линии, соединяющиеся на надписи: "Мгновенная смерть". Отсечение головы или прицельный удар в холку всегда были самыми действенными и частыми способами их убийства, только вот после них от чудовища не оставалось ничего кроме кучки пепла. Для подробного изучения она явно не подходила.
Шелдон вглядывался в буквы, вылавливая из потока мыслей новое умозаключение. Ухватившись за него, как за спасительную нить, он записал рядом:
«Серебро рушит какой-то их внутренний баланс???»
Он чертил стрелки, соединял слова, писал быстрее, чем мог думать. Боялся, что мысль успеет выветриться, если он хоть на секунду остановится. После долгого застоя здесь начали проступать новые сведения и догадки, а самое главное, информацию для них он добыл сам. Всё-таки охота вышла не такой провальной.
Среди всех листов выделялся один. Всё это время он белел наверху пергамента в самом центре, как укор, потому что Шелдон не мог найти внятного ответа. Это была самая первая записка, прикреплённая поверх схемы и каждый день она напоминала ему о главном вопросе: «Что делает их живыми?». Принц обвёл глазами всё полотно, закусил зубами стержень, ощущая металлический привкус на языке.
– Точно!
Он придвинул стул ближе, наклоняясь прямо к нужной надписи, и только занёс стержень над бумагой, как в комнате заметно потемнело. Пламя в канделябре моргнуло и исчезло, оставив едкий запах копоти.
– Твою ж! – вырвалось у него почти беззвучно.
Штифт выскользнул из пальцев, стукнулся о стол, покатился и со звоном упал на пол. Шелдон двумя резкими выдохами затушил остальные свечи и прыгнул под одеяло прямо в одежде. В этот момент послышался звук шагов.
Он зажмурился и притворился спящим, надеясь что из-под одеяла не выглядывают носы его обуви. Шелдон так глубоко дышал в своих попытках изобразить глубокий сон, сильно оттягивая вдохи и выдохи, что у него закружилась голова. Дверь открылась, и полоска света пробежалась по полу. Вошедший остановился, задержался у порога, вслушиваясь в тишину, и так же тихо вышел.
Шелдон облегчённо выдохнул. Мысль не отпускала, пульсировала, где‑то под черепом, требуя быть записанной. Темнота была густая, ни огня, ни света. Он ощупывал простыню, пытаясь найти опору, но одеяло будто налилось свинцом и пригвоздило его к постели. Всё тело окутало тепло, ставшее пленом, из которого уже невозможно было выбраться. Подушка под головой будто втянула его в себя, а под веками плыли те самые слова, которые так и не получилось записать. Он двинулся в сторону, хотел дотянуться до края кровати, да хоть свалиться с неё, но из-за усталости получилось только немного пошевелить рукой.
– Завтра запишу, – выдохнул Шелдон, не открывая глаз.
Мысли начали таять в темноте, а мир вокруг стал вязким и мягким. Сон подкрался тихо, и принц, наконец, позволил себе утонуть в его тёплых, бескрайних водах. Это была его последняя ночь, когда он мог спать спокойно.