Теперь Руян кивнул уже полноценно, сам взял амулет, снял со своей шеи и протянул мне.
— Спасибо, — сказал я. — Только помни: без амулета никуда не высовываться!
Без артефакта изменения личины он был забавным: четырёхруким, худым, нескладным, с языком, свисающим из крохотной и очень даже симпатичной пасти. Эдакий щенок-шалунишка, от которого не ждёшь ничего плохого. Ну, разве что лужу в коридоре.
Но на этот раз он ещё гораздо более серьёзно кивнул и проговорил:
— Хорошо, я буду осторожен.
Всё это прозвучало в крайне серьёзной детской манере.
После этого я пошёл к Азе. Она, по обыкновению, уже соткалась из пара и подошла ко мне.
— Ты как? По делу? Или просто поболтать? — заигрывая, проговорила она.
— Извини, — сказал я, — но сегодня исключительно по делу. Скажи, пожалуйста, работают ли вот эти амулеты? — я показал ей два артефакта. — На невидимость. Сможем ли мы с ними стать недоступными для глаз простых наблюдателей?
— Конечно, вообще без проблем, — развела руками Аза. — Ты можешь с этими амулетами принять облик чего угодно. И даже отсутствия чего угодно.
Она говорила так, потому что ей это было совершенно очевидно.
А вот у меня всё-таки возникали вопросы во время эксплуатации.
— Вот представь, что тебя накрывает невидимым плащом, — улыбнулась она. — И всё. Ходи как хочешь. Главное, не кричи громко и обувь без металлических подков используй, потому что звуки он лишь частично приглушает, но громкие эти амулеты не поглощают. Так что, по большому счёту, имей в виду: звуки нужно будет контролировать.
Она усмехнулась.
— Громко не топать, не пердеть, не грызться между собой, не ржать над шуточками.
— Понятно, — кивнул я с улыбкой. — Хорошо, буду следовать всем твоим указаниям.
— Вот и чудненько, — проговорила Аза. — Что-то серьёзное?
— Я надеюсь, что с такой экипировкой ничего серьёзного, — ответил я.
— Ну и ладно, — кивнула Аза. — Успехов в твоих делах.
И последняя фраза прозвучала настолько искренне, что у меня даже мурашки по спине пошли.
Я поспешил развернуться и пойти спать, потому что вставать надо было действительно рано.
Голицын пришёл на полчаса раньше, чем мы договаривались. Судя по всему, он понимал, что дело серьёзное. Мы взяли дедов экипаж и отправились к институту. Там встали с самой не просматриваемой стороны, нацепили амулеты и полезли через забор.
Тут очень сильно помог Голицын, подморозив в нужных местах ступени. Причём он делал это умело — так, что подошва из-за разницы температур не скользила. Она как будто немножечко примерзала к этой самой ступеньке.
Собак, к нашему облегчению, уже убрали. Потому что я подумал: люди нас не увидят, не услышат, а вот собаки учуют полюбому. А жечь бедных голодных шавок только из-за того, что с ними тут жестоко обращаются, я не хотел.
Мы быстро прошли к мощному дубу, стоявшему возле ближайшего корпуса и укрылись за ним, чтобы на нас никто не наткнулся бы случайно. А затем приблизились к окну, на котором стояли решётки, толщиной с мой большой палец, и заглянули в него.
То, что мы увидели, казалось совершенно невероятным. По крайней мере, для меня.
Утренняя побудка в Институте благородных девиц на первый взгляд оказалась сродни нашей ночной тревоге на боевом факультете, но только сродни. Здесь всё было гораздо строже и ещё более жёстко.
Резкий сигнал буквально оглушил. Он распространялся над всеми соседними зданиями. После этого внутри началась суета. Девушки повскакивали с кроватей и в жуткой спешке начали накидывать на себя одежду, пытаясь воткнуть ноги в суровые, кажется, негнущиеся ботинки.
После того как первые три или четыре девушки покинули комнату, которую хотелось назвать кельей, туда врывалась надсмотрщица с бамбуковой палкой и просто начинала охаживать тех, кто ещё лежал или вообще не проснулся от громкого сигнала. Мне казалось, что я буквально через закрытое окно слышу треск, с которым едва ли не ломается эта бамбуковая палка об спины.
И лупили не только тех, кто ещё лежал, но даже тех, кто просто не успел выбежать из-за того, что перед дверью оказалась сутолока. Те, кто не успел выйти на построение на плац, практически такой же, как у нас, до определённого времени, заставляли идти босиком. После этого их гнали к огромной бочке с водой, где они умывались и приводили себя в порядок.
Мне казалось, что я нахожусь в какой-то другой реальности, где издеваются над узниками. Причём все эти узники как на подбор — молодые девчонки, буквально от шестнадцати до двадцати лет.
Затем строй девушек — некоторые босые, с израненными ногами, кто-то хромая, кто-то держась за поясницу — все шли на завтрак. Мы с Николаем пристроились за ними и увидели, что их ведут в столовую в отдельный корпус. Мы прошли туда и встали в угол, чтобы о нас никто не споткнулся.