Выбрать главу

Он вложил в этот мысленный крик всю свою боль, всю тоску, всю нерастраченную нежность.

У алтаря Василиса вдруг вздрогнула всем телом, как от удара. Её глаза на миг сфокусировались. По её щеке скатилась единственная, чистая слеза, оставив блестящую дорожку на белой пудре. Она прошептала, так тихо, что услышал только Святополк и ближайший волхв:
— И… ван…

Святополк побледнел от ярости. Волхв замешкался. А в этот момент снаружи, со стороны леса, донёсся леденящий душу, полный боли и ярости рёв. Это выл Кощей. Он почувствовал, как дрогнула его печать. Как его боль коснулась чужой, живой любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23

Люди в тереме замерли в ужасе. Иван скинул плащ скомороха, смахнул краску с лица. Его серебряные волосы вновь засияли.
— Свадьбе не бывать! — его голос, усиленный силой, прокатился по залу, как предгрозовой гул.

— Охрана! Взять его! — взревел Святополк, отталкивая Василису в сторону и выхватывая меч.

Но Иван не смотрел на него. Его взгляд был прикован к Василисе. Он видел, как чёрная печать на её лбу треснула, как паутинка, и светилась изнутри алым светом её борьбы.
— ТЫ! — прогремел Святополк, бросаясь на него. — Ты всё испортил! Ты отнял у меня всё: победу, невесту, честь!

Их клинки встретились — простой топорик Ивана против богатырского меча боярина. Искры посыпались, но не от металла. От молний, что загорались вокруг Ивана. Он не хотел убивать Святополка. Он просто отбрасывал его, парируя удары с нечеловеческой скоростью, которую давала пробудившаяся сила.


— Я не отнимаю, — сквозь зубы говорил Иван, оттесняя боярина к стене. — Я возвращаю ей себя! Она никогда не была твоей!

В этот момент распахнулись огромные двери терема. На пороге, залитый лунным светом и окутанный вихрем осенних листьев и тени, стоял Кощей. Его утончённая маска была сорвана. На его лице бушевала первобытная ярость и… та самая, древняя боль.
— ДОВОЛЬНО! — его голос скрипел, как ржавые ворота ада. — Ты отнял у меня покой, мальчишка. Теперь я заберу всё. И её душу выпью до дна, а твою силу вырву с корнями!

Кощей взметнул руки. Тени в тереме ожили, поползли по стенам, стали вытягиваться в когтистые лапы. Знать в ужасе бросилась к выходам.

Иван оказался меж двух огней: перед ним — разъярённый Святополк, сзади — воплощение древнего зла. Он увидел Василису, которая, держась за голову, смотрела на него. В её глазах был ужас, но и понимание. И решение.

Она резко сорвала с себя тяжёлый кокошник и швырнула его на землю. Её руки потянулись, будто ища лук. Его не было. Но была воля.
— Кощей! — крикнула она, и её голос был хриплым, но своим. — Ты прячешься за чужими страданиями! Ты боишься своей собственной боли!

Она сделала шаг вперёд, игнорируя Святополка, который замер в недоумении. Она шла навстречу тени, глядя прямо в горящие глаза колдуна.
— Я видела… твою потерю. Она была настоящей. А ты… ты стал подделкой. Как и я сейчас. Но я… я выбираю быть живой! Даже если это больно!

Эти слова, произнесённые с такой силой, стали последним ударом. Печать на лбу Василисы разлетелась в чёрные пылинки. Она вскрикнула, падая на колени, но её глаза сияли чистым, зелёным светом — светом её освобождённой души.

Для Кощея это стало последней каплей. Крик Василисы, смешанный с его собственной вскрытой раной, ударил по нему с невероятной силой. Он отшатнулся, закрыв лицо руками, и его фигура поплыла, потеряв чёткость.
— Молчи… ЗАМОЛЧИ! — его голос превратился в рёв раненого зверя.

Это был момент. Иван почувствовал это кожей. Он повернулся спиной к Святополку (тот, ошеломлённый, уже не атаковал) и собрал всю свою силу. Не для удара. Для фокуса. Он создал между собой, Василисой и Кощеем сияющий, трепещущий мост из сконцентрированной энергии грома. По этому мосту хлынули не молнии, а чистая, нефильтрованная эмоция Василисы — её ярость, её жажда жизни, её только что обретённая свобода. И всё это било прямо в незащищённое сердце Кощея, в его древнюю, детскую травму.

Раздался не гром, а тихий, жуткий звон, будто лопнула гигантская струна мироздания. Кощей не исчез. Он… рассыпался. Его форма распалась на мириады чёрных мотыльков, которые тут же обратились в пыль. От него остался лишь эхо его последнего шёпота, полного бесконечной усталости:
— Свобода… какая… досада…