Часть дворца, выходившая в сад, с самого начала была предоставлена в распоряжение англичанок. Они с грациозной неловкостью носили прелестные индусские костюмы, которыми снабдил их Том, так как не мог достать других. Их лица сохраняли еще бледность и выражение испуга, сохранившиеся неизгладимыми на всю жизнь у стольких женщин, избегнувших ужасной опасности. Теперь их жизнь протекала в мирном однообразии; у них ежедневно было все, что может предложить самое радушное гостеприимство, — все, кроме известий. Чундер-Синг и Лутфулла иногда заходили к ним, английский резидент аккуратно навещал их, но о радже они больше не слышали.
Аглая, для которой это таинственное исчезновение было столь же жестоко, как необъяснимо, прерывала свои игры и повторяла плача:
— Если бы он вернулся! если бы вернулся!.. Все уезжают, — сказала она однажды Люси, — отчего это?
— Не знаю, дорогая, — отвечала молодая женщина, которую охватила непреодолимая тоска. — Вероятно, так надо. Лишь бы спасли Грэс.
Читатель уже, вероятно, догадался, что раджа нашел потайной ход из дворца. Подземная галерея, начинавшаяся из подземелья под его спальней, вела в другое подземелье за главными городскими воротами. Ганес, случайно открывший этот ход, воспользовался им для сношений с Дост-Али-Ханом, и, уверенный в том, что раджа примет приглашение главы бунтовщиков, он все приготовил для отъезда.
В Гумилькунде Том перестал Писать свой журнал. Покинув свое государство и сделавшись, так сказать, опять самим собой, он стал наскоро заносить в записную книжку, не покидавшую его, события своего опасного предприятия. Вот несколько выдержек из этих записок.
«Июль 1857 г. Жребий брошен. К благу или нет, я разорвал удерживавшие меня связи; я думаю, живу, действую, имея в виду одного себя, и чувствую себя счастливее, чем все последнее время. Поэтому я снова принимаюсь за свой дневник.
На дворе темная ночь. Мы сделали привал в лесу, пока Ганес ведет переговоры о допущении нас в крепость, занятую Дост-Али-Ханом. При мне талисман, подаренный им самим в Дели. Ганес сказал мне, что этот значок уже спас меня однажды, что без него меня заколол бы Абдул — страж, приставленный ко мне белой принцессой. Быть может, талисман еще раз охранит меня, но, что бы ни случилось, я спокойно жду, что будет. Грэс в крепости. Я выйду отсюда с ней или, клянусь Богом, вовсе не выйду. Если она умерла — чего я не могу подумать и чему не могу поверить, — я вернусь в Гумилькунд, и пусть мой народ поступает со мной как хочет».
Затем следует запись без числа.
«Какой ужасный день! Я говорил, умолял, протестовал — и ничего не добился! Одно кажется ясным: Дост-Али-Хан, хотя и готовый на все, чтобы заставить меня нарушить союз с англичанами, не посягнет на меня лично. После всего, что я слышал об азиатском вероломстве, я поражен его благодарностью за незначительное добро, которое мне пришлось сделать ему».
«Сегодня рано утром меня впустили в форт. Мне подали завтрак, а затем Ганес проводил меня к вождю восстания.
Несмотря на происшедшую перемену, я тотчас узнал в нем того молодого человека высокой касты, которого я принял в своей палатке в Дели.
Али-Хан, отпустив свою свиту, остался один. Он принял меня на открытом дворе, окруженном галереями, в одной из которых я заметил женщину под вуалью. Мое сердце сильно забилось, так как я подумал, не Грэс ли это. Но почти тотчас я сообразил, что это, скорее, Вивиан, не покидавшая вождя бунтовщиков.
Дост-Али-Хан принял меня с изысканной вежливостью, благодаря за оказанную мною честь. Чувствуя себя в его власти, я отвечал ему также любезно. После этого предисловия он повел речь о критическом положении страны. Я не перебивал, желая узнать его образ мыслей, и, признаюсь, мне было интересно выслушать талантливо и красноречиво изложенные мнения, совершенно противоположные моим. По его словам, правление англичан в Индии было целым рядом ошибок и заблуждений. Рано или поздно их устранят и заменят властью более симпатичной туземцам. Вследствие этого он советовал мне или мирно вернуться к себе на родину, или, если я не отступлю от своего намерения быть правителем азиатов, открыто признать и себя одним из них. Одна из моих соотечественниц, прибавил он с многозначительной улыбкой, приняла подобное решение и, по-видимому, не раскаивается в том. Я слушал молча. Тогда он прямо спросил меня: согласен ли я перейти на его сторону? Я отвечал, что не могу ничего сделать без согласия старшин моего народа и лично останусь всегда союзником правительства, которому обязан своим царством. Дост-Али-Хан улыбнулся и сказал, что моя смелость нравится ему и что, если бы англичане поступили с ним так же, как со мной, он не нарушил бы своей верности им. Глава бунтовщиков спросил меня, знаю ли я, что британской армии по пути к осажденному Лукно нанесено серьезное поражение и она отступает к Каунпору. Я отказался верить подобному слуху. Так мы проговорили недомолвками целый час, и, зная индусский характер, я не произнес первый имени Грэс, хотя сгорал от желания что-нибудь узнать о ней.