Выбрать главу
***

Два-три случая из самого далекого припоминаются, – в сущности, несерьезные, но приятные мне. Уже не помню, сколько лет мне тогда минуло, но очень маленький я был. Приехали мы из Иркутска, мама, отец и я, картошку копать у дедушки с бабушкой. Я или помогал копать, или же разглядывал в летней избушке кроликов, которых было довольно много, и почти все они беспрерывно ели, ели. В последнем закутке я увидел пятерых маленьких, но уже подросших крольчат. Они сидели друг возле друга, словно согревались или секретничали, и вместе представляли большой нежно-серый пушистый клубок.

– Ах вы, мои миленькие, – пытался поймать я одного из них.

Они врассыпную разбегались от моей руки, забивались в угол и, прижав вздрагивающие уши, сверкали глазенками на меня.

– Эх вы, трусишки.

Вошел в избушку дедушка. Он брал кроликов за уши и опускал в переносную клетку.

– Деда, а ты куда кроликов?

– В суп. А из шкур шапки вам сошью.

– Как – в суп? – опешил я, совсем забыв, ради чего он разводит кроликов.

– Ну, как как… в суп, и все. Ни разу, что ли, не ел крольчатину? Очень нежное мясо.

– Ты их зарежешь?

– Конечно. Иначе как они попадут в суп!

– А… а… а… если без них сварить? Точно, давай без кроликов!

– Гх, как же без кроликов? Что-то ты, деточка, несешь совсем уж не то.

Но что я еще мог сказать ему!

Дедушка закинул веревку на плечо и унес клетку под навес, где у него находилась большая чурка и залепленный пухом стол. Он зашел в дом за ножом и дубинкой, которой усыплял кроликов, ударяя их по носу. Только он скрылся, я вылетел из избушки, в три прыжка оказался под навесом и распахнул дверцу клетки – кролики вздрогнули, косо глянули на меня и пугливо сбились в кучу. К выходу – ни один.

– Кыш, кыш. Убегайте, дурачки.

Недоверчиво косясь на меня, робко выполз один; другие – ни с места.

– Ну же! – тряхнул я клетку.

Из дома послышались кряхтенье и шарканье ног. Я спешно вытаскивал кроликов за уши и кидал на пол. Бросился за перегородку и замер. Заглянул в щелку и с досадой и обидой увидел кроликов, сидевших кучкой возле чурки. Появился дедушка; его брови приподнялись и губы съежились, когда он увидел пустую клетку. Он, быть может, в ту минуту был комичен, но для меня – страшен.

– Тьфу, ядрена вошь! Петька!

Я отпрянул от щелки и прижался спиной к стене дома.

– Что, скажите на милость, за чертенок такой-сякой.

Скидал кроликов в клетку, последнего поставил на чурку. Через несколько минут кролик висел на крюке. Невыносимо запахло свежим мясом.

– Проклятый дед! – С упертым в землю взглядом я направился в огород.

– Петруша. Петр! – окликнул меня дедушка.

Я не обернулся и не остановился.

– Да стой же ты.

Я остановился и нагнул голову так, что подбородок коснулся груди и в позвоночнике вздрогнула боль.

Твердая рука, будто черствая корка хлеба, прошуршала по моей щеке.

– Эх, ты, – сказал дедушка с ласковой укоризной. – Подумай, дурачок ты этакий, как же мне их не резать, ежели только имя мы со старухой и живем. Пенсия – с гулькин нос, у своих детей ничего не берем и не возьмем: видим, им нелегко. Старые мы. Что ж ты хочешь – восьмой уж десяток. Без кролей, милый, нам никак нельзя, хотя и тяжелехонько с имя. Они – наше спасение: и мяско, и шкурки, и денежки кой-какие. Благодаря кроликам мы скопили маленько на черный день, чтобы схоронили нас на наши кровные. Вот так-то оно в жизни, – вобрал воздуха и тут же с шумом выдохнул дедушка.

И после его слов он мне уже не представлялся страшным, а – жалким и бедным стариком. Я открыл, всмотревшись, что его глаза похожи на глаза нашего старого кота Семы, которые напоминали мне мокрые серовато-пепельные камушки – мало в них жизни или совсем нет.

Я без особой цели бродил по огороду и между грядок увидел сидевших на корточках мою двоюродную сестру Таню, равных со мною лет, и ее подружку Дашу; они рассматривали синий цветок. Я приостановился невдалеке.

– Смотри, Даша, какой он миленький, – сказала Таня. – Я его люблю, если хочешь знать.

– Кого? – удивленно подняла бровки Даша.

– Цветок.

– И я, и я тоже люблю, – поспешно сказала Даша.

– Я срывать цветок не буду. Давай поцелуем его.

– Давай! – Даша потянулась губами к цветку.

– Стой, Даша. Сначала я поцелую, потому что я первой нашла.

– Забыла, что я первой подбежала?

– Ну и что же? Важнее, если хочешь знать, кто первым нашел.

– Ладно, – милостиво махнула рукой Даша. – Целуй скорее.

Таня прильнула к цветку вытянутыми губами и задержала их на лепестках секунд на пять. Выдохнула "ах" с таким видом – слегка откинулась назад и приоткрыла рот, – словно ощущала величайшее блаженство. Даша, поцеловав цветок, тоже произнесла "ах". Мне поведение девочек так понравилось, что я отказался преследовать уползавшего в ботву большого блестящего жука и готов был подбежать к ним и поцеловать цветок. Но я считал себя "почти" взрослым и полагал постыдным проявлять детские чувства перед кем бы то ни было.

Я важно подошел к девочкам.

– А мы цветок поцеловали, – похвасталась Даша.

Я зачем-то принял взрослый вид: крепко сплел на груди тонкие руки, кулаки сжал чуть ниже подмышек, чтобы мышцы бугрились, как у настоящего мужчины, широко расставил ноги и развязно произнес:

– Вам, малышне, только и остается, что цветочки целовать.

Но внезапно я увидел дедушку, он стоял возле телеги с сеном и наблюдал за нами. Он пристально, с улыбчивым прищуром правого глаза посмотрел на меня и покачал головой – едва заметно, чуть-чуть так. Постоял, помолчал и ушел. Но этого "чуть-чуть" было вполне достаточно для меня, чтобы покраснеть и больше ни слова не произнести.

Кажется, именно с того дедушкиного "чуть-чуть" я стал смотреть на него: я осознанно или невольно ожидал и искал оценки, его призрачного "чуть-чуть". Дедушка не то чтобы представился мне непогрешимым, без зацепочки, но как бы – ищу меткое слово – отражателем моего духа, – как зеркало. Он помогал мне сблизиться с самим собой. Я теперь хорошо знаю, что любой, даже самый падший человек, всю жизнь ищет себя – себя истинного, единственного; и, видимо, можно считать большим везением, если находится у него верный наставник. Трудно рассказать, как наставничал надо мной дедушка, потому что все происходило как-то неуловимо и мимолетно, мало что ясно запомнилось мне в историях.

Однако, один случай, из того же далекого детства, отчетливо вижу. Дело было в дедушкиной столярке. Он, покуривая, стоял над верстаком и стругал доску. Брал ее в ладонь ребром и, прижмуриваясь, определял, насколько она ровна. Я стоял поблизости и наблюдал за его действиями. В его сараюшке я бывал нередко, он поручал мне нехитрое дело или вместе со мной что-нибудь мастерил.

– Н-та-ак, – сказал дедушка, критически оглядывая доску. – Стоишь?

– Стою.

– Сейчас, Петр батькович, дам тебе работенку. Будешь ладить перегородку от собак: кролей завтра переселю сюда.

Я должен был прибивать доски к стойке. Он продолжил стругать, искоса поглядывая на меня, но притворяясь, будто не наблюдает. Я деловито, подражая дедушке, стучал молотком. Первую доску прибил отменно, вторую – еще лучше, а третью, засмотревшись на беззаботную возню собак, весьма и весьма криво. Я украдкой взглянул на дедушку, прикусил губу. Он все притворялся, будто занят единственно своим делом, и, видимо, ждал, что же я предприму. Я решил, что нет ничего страшного в криво прибитой доске. "Подумаешь, щелочка. Следующую прибью ровно, ровнее всех остальных. Ровнее самого ровного на свете!" – подбадривал я себя, однако нехорошее чувство росло во мне.

Только я взялся за следующую доску, как дедушка спросил, пристально взглянув на меня и мою работу:

– Как там у тебя, Петр? Все ли ладно?