человек в генеральской папахе и дубленом полушубке. Майор вскочил и крикнул им: — "Смирно!",
собираясь докладывать генералу. Но генерал остановил его движением руки, а сам в сопровождении
адъютанта прошел в другую комнату.
— Командующий, — тихо сказал майор, — он к вам, по-видимому, выйдет. Любит с молодежью
по душам...
Они уже знали, что командующий их гвардейской армией — один из героев обороны Москвы, что
его армия героически защищала подступы к Москве в районе Можайска.
Скоро командующий, действительно, вышел. Он был уже без папахи и шинели, в дубленой
безрукавке. Они опять вскочили. Он усадил их и, поглаживая руками бритый череп, стал
расспрашивать об учебе, доме, семье.
— Перед нами Донбасс, — сказал он в конце беседы, а что такое Донбасс для страны, вы сами
понимаете.
На прощанье он крепко пожал им руки и сказал:
— Вы будете сражаться в рядах гвардейской армии. Помните, гвардейцами не рождаются, а
становятся в боях. Надеюсь, вы меня правильно поняли. Желаю удачи!
* * *
В низком, затянутом тяжелыми снеговыми тучами, небе проглядывал порой солнечный луч и тогда
снежная степь искрилась всеми цветами радуги. Под ногами сухо поскрипывал утрамбованный снег.
Видно было, что по этой дороге прошла не одна тысяча солдатских ног и не одна сотня воинских
обозов. Их перегоняли колонны автомашин, иногда они "голосовали" и перебирались в кузов.
Ночевать останавливались в деревнях. Стучат однажды в избу, дверь отворяет закутанная в тряпье
женщина. Снимают шинели и садятся на лавку. Ждут старушку. А вот и она. Смотрят и раскрывают
рты: перед ними не старая бабка в тряпье, а дородная красавица. Брови стрелами, в глазах озорной
чертик.
— Будем вечерять, солдатики, — говорит она и на столе появляется вареная картошка, огурцы,
капуста, взвар из сушеных яблок, а иногда и бутыль самогонки.
Они достают из вещмешка все, чем богаты: сахар, масло, печенье, концентраты. Хозяйка —
солдатка, а нередко уже и вдова. Рядом, положив подбородки на стол, сидят ее детишки. Уже много
раз подкручен фитиль коптившей, лампы, уже несколько раз она лениво сказала детишкам:
— Пойдете вы наконец спать, аи нет?! — а сама все говорит и говорит о пропавшем муже, пустых
закромах и коровниках.
Был с ними такой случай. Пришли они в одну деревню. Стучатся в крайнюю избу, открывает
старуха и, поджав губы, говорит:
— Тиф у нас заразный. Нельзя сюды. Яхимович подмигнул ребятам и говорит:
— Мы, бабуся, как раз и есть профессора против тифа. Вы нас должны пропустить, а то мы вас
эвакуируем из этой местности, как рассадник заразы.
Бабка закрестилась:
— Да это ж не я болею, то моя доченька, солдатка.
— Вот мы ее и вылечим, — говорит Яхимович, — проходите, товарищи профессора.
Бабка испуганно посторонилась, они вошли в хату, попросили кипятку для чая. Пока бабка
возилась у печи с чугуном, Яхимович обнаружил в чулане ее "тифозную" дочь и через плечо показал
им большой палец. Они поняли. Потом между Яхимовичем и "тифозной" завязался такой душевный
разговор, что переходя временами в шепот, продолжался до утра. На утро "тифозная" красавица
угощала их чем могла. А когда провожала на пороге, опустила густые ресницы, чмокнула Яхимовича
в щеку, покраснела и прошептала:
— До свиданья, товарищ профессор, не поминайте уж лихом.
— Ну и чудеса, — крутил головой Шалаев, когда они шли вдоль деревни. — Ты, Иван, настоящий
профессор по сердечным делам. Тебя бы здесь оставить, — всех бы солдаток от тифа вылечил.
— Медицина на войне, брат, должна быть всесильной, — ухмыльнулся Яхимович, свертывая
цыгарку.
Догоняли они свою дивизию несколько дней. Много верст осталось позади. В снежной степи по
логам и балкам были разбросаны замерзшие трупы вражеских солдат, лошадей. Здесь же ржавели
разбитые автомашины, а воздетые к небу стволы подбитых орудий казались Виктору похожими на
руки грешников, просящих пощады. Встретили они и длинную колонну пленных, закутанных в
женские платки и шали, в сапогах, втиснутых в соломенные бахилы или лапти, с сосульками под
носом. Виктор крикнул:
— Эй! Гитлер капут!
Из колонны пленных раздался нестройный хор голосов: "Гитлер капут!", "Антонеску капут!",