— Я уже год хожу по институту и вспоминаю, как мы столкнулись однажды в этом длиннющем коридоре. У тебя был такой вид, словно на минутку спустился с неба, и после его просторов никак не сообразишь, что оказался на бренной земле. Я сразу решила: вот молодой, а уже настоящий физик. Потом, когда ты вызвался проводить меня до автобусной остановки, всё думала: решится пойти дальше или нет, а уже в саду никак не могла понять, зачем так далеко тащить, поприличней куст выбирает, что ли…
— Я заранее всё рассчитал и бдительность твою усыплял до последнего момента, выходит зря, — усмехнулся Женька.
Они ещё немного поблуждали по замёрзшим просекам, и пошли согреваться в дом.
XV
В канун праздника Победы тихо скончалась баба Клава. Ещё поутру она привычно копошилась, собирая Борьку в школу, потом сходила на Пятницкий рынок за капустой, и наварив свежих щей, уселась смотреть телевизор. Когда Павлик с Юлькой вернулись и сели обедать, баба Клава была в норме и горячо обсуждала бойкот Картером Олимпийских игр. Ближе к вечеру над Замоскворечьем разгулялась страшная гроза. Сопровождаемые зловещей канонадой калибров небесной артиллерии, молнии бесновались у самых крыш, озаряя близлежащие дома вспышками мертвенного света. Из водостоков хлестали ручьи мутной пузыристой воды, превращая двор в одну большую лужу. Казалось, ещё немного, и вода устремится в подвалы… Гроза отступила внезапно, оставив на асфальте сорванные почки тополей и пятнышки лепестков черёмухи. После дневной духоты в воздухе разлилась долгожданная прохлада.
Павлик с Юлькой сидели у себя, и за стрёкотом швейной машинки не услышали необычной тишины, воцарившейся в квартире после грозы. Первым встревожился Борька. Когда осторожно открыли дверь в комнату, баба Клава еле дышала. «Скорая» отвезла старушку в Яузскую больницу, где под утро она отошла, не приходя в сознание.
Хоронили бабу Клаву на Ваганьково, в правом крыле среди пресненских работяг. Глядя, как гроб опускается в свежевырытую могилу, Павлик не выдержал, и на глазах у всех разрыдался. Юльке пришлось отвести его подальше от посторонних глаз и долго успокаивать. Панихиду отслужил батюшка из местной церкви. Дождавшись, когда покойной отдадут последний долг, Павлик с Юлькой задержались, и долго глядели на могильный холмик и деревянный крест с карточкой у изголовья.
— Такая тоска внутри, — заметила Юлька, — словно мы с тобой осиротели. Это при живых-то родителях…
— Твоя мать во время панихиды головой вертела, будто искала кого-то, — заметил Павлик.
— Решила, что мы твою мать из Ташкента вызвали, — пояснила Юлька. — Кстати, ты сообщить ей догадался?
— Хотел сначала, — виновато ответил он. — Потом подумал: приедет, начнутся расспросы, то да сё.… Ни к чему всё это в нашем с тобой положении. Напишу, когда образуется.
— Когда мама поняла, что твоих родственников нет, на меня перекинулась. Уговаривала снова пойти и попроситься в театр. Никак не может успокоиться, что я заслуженной артисткой не стала, — усмехнулась Юлька. — Я ей: Борька уже большой, ты вместо меня смотреть за ним станешь? А она в ответ прежнюю песню: рожать не надо было, и замуж выходить. Сейчас летала бы свободной птицей и решала только за себя.
— Она права, когда винит меня во всех бедах, — Павлик потупился и вздохнул. — Тебе самой это в голову никогда не приходило?
— Приходило, и не раз, — Юлька с досадой отмахнулась. — А когда видела, какую цену платят другие, пропадало всякое желание следовать по их пути. Я не брюзжу, и никого не осуждаю, Боже упаси, но и свою натуру не переиначишь… Моя мама вообще со странностями, — помолчав, добавила она. — Нашего сына не жалует. У неё внуки — это дети сестры. Думаешь, мне, как матери, не обидно?
— Я тоже заметил: на панихиде Борька в сторонке от них, как неприкаянный стоял. Он-то чем успел перед ней провиниться?
— Да ничем. До сих пор не может пережить, как после войны сохла по твоему отцу, а он другую предпочёл, …слушай, мы о своём, да о своём, — спохватилась Юлька. — На поминки пора, родственники заждались.
Больше не тикали старенькие ходики и не скрипели дряхлые шифоньер с комодом. Вместе со своей хозяйкой они погрузились в вечный сон. Теперь Юлька сама поднималась чуть свет и собирала сына в школу. Потом она брала кошёлку и пускалась в долгое путешествие по продуктовым магазинам. Всюду приходилось выстаивать длинные очереди, от которых у неё с непривычки гудели ноги.
Между тем, оркестр колесил с гастролями по городам и весям, навещая столицу редко. Музыканты, не попавшие в звёздный состав, суетились по халтурам. Павлика звали на них всё реже и реже, за время вынужденного простоя он незаметно выпал из обоймы.