— А что после этого случилось? — осторожно поинтересовался Захарыч.
— Вернулся Женя примерно через неделю, такой успокоенный. В ту ночь он машину оставил где-то и бутылку вина принёс. Выпили по чуть-чуть. Часа в три ночи у него вдруг сигареты закончились. Он выскочил налегке в одной куртке, а паспорт в кейсе оставил. Я прилегла, и успокоиться никак не могу, сердце тянет и тянет. Дублёнку накинула, и встречать пошла. Гляжу, в конце улицы фигурка движется, и вдруг из переулка чёрная машина наперерез. Остановились, он на взводе, может, ответил не так. Двое в форме усадили в машину и увезли. Я кричать, а толку, вокруг, словно всё повымерло. Прождала до утра, Женя, будто в воду канул. Уже потом попросила сестру спрятать кейс до поры. А при переезде в суматохе позабыла,…может, это кара Аллаха за то, что неправедно жила и на чужое позарилась, — внезапно добавила она и смолкла.
Немного подождав, Митин с Захарычем осторожно встали из-за столика и покинули кафе. Софья на их уход не отреагировала. Скопившееся в душе она, наконец, выплеснула одним махом наружу, и, теперь сидела безучастная ко всему окружающему, обхватив голову обеим руками.
— Я понимаю, дальнейшие поиски бессмысленны, в те годы такое творилось.… Зайдём по пути, возьмём чего-нибудь и ко мне, чтобы поставить точку в деле, — с тоской предложил Николай. — Машина в каком-нибудь дворе ржавеет, а сам Плесков,… — он безнадёжно махнул рукой.
— С удовольствием, я давно у тебя не был, — ответил Митин. — Кстати, забыл сообщить: тут странный фактик обнаружился. На днях разыскали дворничиху необъятных размеров с Овчинниковской. Она с семейством переселилась на окраину Бирюлёва. Спросили о зелёной «четвёрке» и показали Женькину фотокарточку. Машины не помнит никто, а вот физиономия оказалась знакомой. Старшая дочка утверждает, что такого мужчину часто в гастрономе на Большой Татарской видела. Она женщина положительная, ей можно верить…
XXI
Родительская пришлась на середину марта. После недавно прошедшего Женского дня рынок возле Ваганьково поражал своей скудостью. Поглазев на заморские розы и гвоздики, Павлик исследовал карманы с оставшейся после покупки поминальной чекушки, скудной наличностью. Осознав, что за подкладкой куртки ничего не завалилось, он остановил свой выбор на букетике искусственных фиалок.
Говорливое скопление зевак на пятачке у памятника Высоцкому походило на весеннее токовище. Обогнув его, он углубился в едва заметную аллейку и зашагал по толком не оттаявшим тропинкам к бабе Клаве. Раз заведённый маршрут соблюдался свято вне зависимости от времени года и погодных условий. После снежной с долгими оттепелями зимы могилка ещё не отошла и выглядела совсем заброшенной. Павлик скомканным носовым платком тщательно протёр старенькую фотокарточку и, сделав первый поминальный глоток, пригорюнился: «Всё, что у него осталось после окончательного раздела имущества: двенадцатиметровая конура в Старом Толмачевском и это место подле бабки. Она и тут успела позаботиться о единственном внуке. По нынешним временам — капитал немалый»…От сырой, кое-где схваченной ледяной коркой земли тянуло могильным холодом, настоянном на затхлых запахах прелой листвы. Ему вдруг показалось, что бабка с фотокарточки с осуждением глядит на затрапезный вид опустившегося внука. «В старину таких, как я, называли подкидышами, — подумал Павлик. — Отчаявшиеся женщины оставляли незаконно прижитых младенцев на крыльце какого-нибудь зажиточного дома»…
После поездки в Ташкент, чтоб не искушать судьбу, он так и не решился написать, а теперь мать все тайны забрала с собой в могилу. Сделав ещё глоток, Павлик дождался, пока по телу разольётся привычное тепло, и, попрощавшись с бабкой, пошел навестить знакомые могилы. Ноги сами потащили к месту, где затрапезного вида тётка однажды напророчила его судьбу…
Простецкая атмосфера Ваганькова, начисто лишенная какого-либо пафоса, располагала не к державному умилению перед останками бывших сильных мира сего, а, скорее, обыкновенному человеческому сожалению о скоротечности всего земного. На месте посеревшего от времени бюста давно стоял новый Есенин, уже из белого мрамора, весь, словно озарённый внутренним светом. Вокруг царила благозвучная тишина. Казалось, поэт растерянно глядит на него, и искренне сожалеет о своём провидческом даре.