Все это время цесаревич продолжал сидеть на троне, наблюдая за разыгравшейся сценой с все тем же бесстрастным каменным выражением лица. Можно было подумать, что он либо уснул с открытыми глазами, либо не замечал развернувшегося вокруг него хаоса.
Его спутница в черном платье, сидящая на стуле рядом, лишь слегка склонила голову на бок, отведя взгляд в сторону. Похоже, что она пыталась услышать что-то в невероятной какофонии, царившей в дворцовом зале.
— Как думаешь, — остановился посреди боя Рафаэль, проследив за моим взглядом, — вмешается?
— Цесаревич? — переспросил брата я, держа старшего Федосеева за шею и готовясь бросить его в чудом уцелевший стол. — Он выглядит так, будто пытается решить, хочет ли он вздремнуть сам или усыпить нас.
Как по команде, цесаревич сделал короткий глоток из кубка. Его бесстрастные глаза обвели последствия разрушений.
В этот момент, нашедший в себе наконец силы для финального противостояния, младший из братьев Федосеевых воспрял из-под груды тел, как феникс из пепла.
— Я лучший фехтовальщик в этом зале! — грозно прокричал молодой аристократ, в очередной раз размахивая декоративным мечом.
И где он их постоянно находит?
Впрочем, Олежа все-таки сохранил часть благоразумия и не стал бросаться с колюще-режущими предметами на моего брата, расценив младшего Шевалье как меньшее из зол. Ох, если бы он знал, что из двух зол лучше не выбирать вовсе.
— Сразись со мной, трус! — прозвучали гордые слова молокососа.
С боевым криком и бешеным взглядом дворянин наконец бросился на меня. Его костюм был порван, штанины измазаны в вине, а на лице красовался фингал. Но боевого духа молодой Федосеев не потерял.
— Лови! — решил не менять тактику я и бросил старшего графа прямо под ноги младшему.
Олег с удивительной скоростью перепрыгнул катящееся по полу тело брата, но никаких дивидендов этот трюк ему не принес. Юный аристократ явно переоценил терпение Рафаэля и недооценил молниеносность схватки.
С противоречащей всем законам физики и логике собственных размеров скоростью мой сенсей ускорился, схватив Олега за руку резким и плавным движением. После чего меч снова оказался на полу, а вот молодой аристократ отправился в очередной полет прямо в пестрый гобелен на стене.
Дворянин запутался в тяжелой ткани и забился как рыба, пойманная в сеть. Его руки еще некоторое время мелькали в воздухе, но вскоре тоже оказались погребены в ловушке.
— Лучше бы ты придерживался уроков фехтования, — произнес Рафаэль, деловито отряхивая руки.
Я же был доволен, что моя импровизированная игра «брось графа» оказалась настолько успешна и заразительна. И теперь я, словно заправский джедай, шуточно обменивался ударами канделябров с Перепелковым.
Тот уже успел навозиться в партере и теперь был рад новому развлечению. А я все-таки решил нарушить собственное предостережение. Ведь не каждый день машешь золотыми канделябрами в императорском дворце.
— Рафаэль, — обратился я к брату, обводя взглядом зал, — кажется, у нас почти закончились люди для драки.
Действительно, в бальном зале словно произошла небольшая война, а не потасовка подпитых и подбитых дворян. Аристократы кучно лежали по полу и стонали, находясь в разном состоянии негодности.
В то же время несколько оставшихся на ногах храбрецов продолжали обмениваться уколами и тумаками, громко споря из последних сил.
Мне в конечном счете надоело махать железкой и я, сделав ложный замах, обманувший оппонента, пнул Перепелкова со всей силы. Тот не ожидал такой подлянки, отчего влетел в фонтанчик с красным вином.
Пол оросился виноградным цветом, а вместе с ним и одно бело-синее платье. Носителем которого была София не-знаю-как-по-батюшке Онежская. Полы ее платья были беспощадно испачканы. Глаза дворянки загорелись праведным гневом.
Именно в этот момент цесаревич, в конце концов, пошевелился.
Медленно, размеренно он поднялся со своего трона и начал спускаться по ступеням к последствиям хаотичной сцены. Его спутница все так же смиренно сидела, склонив голову набок. Кажется, что ничто в зале ее так и не заинтересовало.
Уцелевшие дворяне кряхтя расступались перед наследником. Тех, кто не мог двигаться, носитель императорской крови просто переступал. Кто-то смотрел на него с испугом, боясь возможного наказания. Другие еще не успели опомниться от эйфории боя. Третьи же и вовсе не понимали, что происходит.
Цесаревич же молча и неотвратимо спускался, чеканя каблуками богато украшенных сапог. Перед ним не осталось ни одного дворянина. Лишь две уставшие, потрепанные, медвежьи фигуры: моя и брата.