Она стояла на краю деревни, у последнего дома своего отца, лесничего Харло. В руке, больше по привычке, чем для защиты, она сжимала серп – тупой, зазубренный, для срезания коры с березы на лыко. Сегодня она не собирала ни кору, ни морошку, ни даже сладкосон, который рос на дальнем болотце и мог усыпить боль или саму жизнь, если переборщить. Она просто стояла и смотрела в черную щель между елями, откуда вела дорога в большой мир. Мир, из которого иногда приходили пьяные охотники лорда Болтона, а в последнее время – слухи. Страшные, невнятные, как жужжание шершней. О Бастарде. О том, как он играет с пленниками. Слово «флейта» в этих историях звучало особенно грязно и страшно.
Сначала пришел звук. Не крик, не лязг оружия – ровный, нарастающий гул, как от роя разъяренных шмелей. Земля под скудной травой задрожала. Лилит поняла: много коней. Очень много. И едут они не по дороге.
Из леса вырвался первый всадник. Не в стальных латах, как рыцари из песен, а в потрескавшейся коже, с лицом, заросшим грязной бородой. Он не кричал. Он ухмылялся, широко и бессмысленно, и в его руке был не меч, а простой, тяжелый дубовый шест. Он на полном скаку врезался в забор соседа Ярла, и сухой хворост с треском разлетелся.
Потом их стало много. Они выплеснулись из чащи, как гнилая вода из прорванной плотины. Не строем. Стаей. С воем, хохотом, дикими выкриками. Деревня проснулась одним слитым, пронзительным визгом – женским, детским, даже мужским. Захлопали двери, кто-то побежал к лесу.
Лилит не побежала. Она окаменела, как заяц, завидевший тень ястреба. Её ум, обычно острый и практичный, бешено анализировал: *Конные. Пеших нет. Значит, хотят быстрое убийство или плен. Берут тех, кто на виду. Дом отца на отшибе, за большим дубом. Шанс есть. Надо…*
Мысль оборвалась. В центре деревни, на площадке у колодца, появился Он.
Он ехал не спеша, словно объезжал собственные владения. На огромном, костистом жеребце цвета запекшейся крови. Он был одет с игривой, отвратительной пестротой: хороший стальной нагрудник поверх потертой кожанной куртки, дорогой мех на плечах, но рукавицы – грубые, со следами давно не отмытой черноты. Лицо… лицо было молодым, широким, с румянцем на щеках. Он улыбался. Так улыбаются дети, разглядывая муравейник перед тем, как сунуть в него палку.
— Веселитесь, ребята! — крикнул он, и голос его был высоким, почти певучим, но резал слух, как ржавая пила. — Но помните правило! Кто принесет больше ушей, получит бочонок с крепчайшим элем с Западных земель! А кто струсит… — Он не договорил, только широко улыбнулся, обнажив мелкие, чуть желтоватые зубы.
Началась бойня. Но не резня. Именно игра. Охотники гонялись за мужиками, как за зайцами, сбивая их с ног шестами, хватая арканами. Женщин хватали за волосы, волокли, швыряли на землю. Один из солдат, толстый детина с багровым носом, схватил девочку, лет десяти, дочку кузнеца. Он рвал на ней платье, хохоча, а она визжала, тонко и беспрерывно, как подраненный зайчонок.
И тут его внимание привлекла другая сцена.
Старика Ходда, который чинил ту самую изгородь, два солдата прижали к стене его же дома. Рамси (Лилит тут же, без сомнения, поняла, что это ОН) слез с коня и подошел, походкой расслабленной, немного раскачивающейся. В руках у него был нож. Не длинный боевой клинок, а короткий, с широким, как бы пузатым лезвием, идеально подходящим для свежевания.
— Держите крепче, — весело сказал он. — Старая кожа, сухая. Может порваться.
Ходд, седой, с лицом, изборожденным морщинами, не кричал. Он смотрел на Бастарда широко открытыми, мутными от возраста глазами и что-то беззвучно шептал. Молитву, может быть.
Рамси поднес лезвие к его щеке. Ловким, точным движением, как опытный кожевник, он сделал надрез – от виска, вдоль скулы, к углу рта. Кровь не хлынула. Она выступила медленно, густой, темной чертой. Ходд дернулся, захрипел. Солдаты ржали.
И началось.
Рамси работал без спешки, с сосредоточенным видом мастера. Он ввел кончик ножа под кожу у виска и начал отделять её от плоти. Был слышен тихий, влажный, отвратительный звук – что-то среднее между разрыванием мокрой ткани и отдиранием присохшей бересты. Кожа отходила полосой, обнажая под собой не красную мышцу, как можно было ожидать, а что-то желтовато-белое, жилистое, покрытое тонкой сеткой сосудов. Кровь сочилась теперь обильнее.