Лилит не смогла отвести взгляд. Её желудок сжался в холодный ком, во рту встала желчная горечь. Но ноги не двинулись с места. Она видела, как пальцы Рамси, в тех грязных рукавицах, работали уверенно, почти нежно. Он оттягивал кожу, подрезал соединительные ткани, копался. Он *снимал* лицо старика. Как перчатку.
Когда лоскут кожи со лба и правой щеки, с налипшими седыми бровями и ресницами, болтался в его руке, Ходд был еще жив. Его голова представляла собой ужасающую анатомическую схему: один глаз смотрел из красной мышечной впадины, обнаженные челюстные кости и зубы обнажились там, где была щека. Он издавал булькающие, клокочущие звуки.
Рамси отступил на шаг, любуясь работой. Он повертел кожаную маску в руках, затем небрежно бросил её в грязь. Потом взглянул на старика, который еще дышал.
— Недолговечный материал, — с легкой досадой произнес он, как кузнец о плохом железе. И, взмахнув рукой, тем же ножом провел ему по горлу. Движение было быстрым, деловым. Ходд рухнул.
И в этот момент, вытирая лезвие о штаны, Рамси поднял глаза.
Он увидел её.
Она стояла в двадцати шагах, в тени большого дуба, возле дома на отшибе. Не бежала. Не рыдала. Она стояла, сжимая в одной руке серп, а другой впиваясь пальцами в шершавую кору дерева. Её лицо было бледным, как мел, а глаза – огромными, темными, поглотившими весь ужас происходящего. Но в них не было истерии. Был холодный, почти что животный **анализ**. Взгляд не жертвы. Взгляд зверя, оценивающего другого хищника.
Улыбка на лице Рамси не исчезла. Она изменилась. Из бессмысленно-веселой стала прищуренной, заинтересованной. В глазах вспыхнула та же искра, что была у его солдата, гонявшегося за мужиком. Искра охотничьего азарта.
Он неспешно пошел к ней, переступая через тела, не обращая на них внимания. Его солдаты, заметив это, притихли, наблюдая.
Лилит почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Каждая клетка тела вопила: *Беги!* Но ноги были как из свинца. Она знала – развернешься, побежишь, и он пустит за ней псов или сам бросится в погоню. И тогда будет как с Ходдом. Или хуже.
Он остановился в двух шагах. От него пахло конским потом, кровью, дымом и чем-то сладковато-кислым – дешевым вином или перебродившим сидром.
— Ну-ну, — произнес он тем же певучим, страшным голосом. — Что это у нас тут? Лесная фея вышла посмотреть на огоньки?
Его глаза скользнули по её лицу, фигуре, скрытой под плотной одеждой, остановились на серпе. Он фыркнул.
— И с косой. Смерть, значит? — Он сделал шаг ближе. Лилит почувствовала запах крови от его рукавиц. — Ты не похожа на смерть, девочка. Смерть кричит. А ты молчишь. Почему молчишь?
Он протянул руку, не чтобы ударить, а медленно, давая ей время отпрянуть. Грязный палец в рукавице коснулся её подбородка, приподнял его. Лилит не дрогнула. Она смотрела ему прямо в глаза, в эти бледные, веселые, безумные глаза. Внутри всё сжималось в ледяной, твердый ком.
— О-хо-хо, — протянул он с одобрением, изучая её черты. — Вижу, вижу. Характер. За морозной тишиной – буря. Мне нравится.
Он отпустил её подбородок и огляделся, словно искал что-то. Его взгляд упал на одного из солдат, державшего толстую веревку.
— Эй, Торгу! Сюда!
Солдат подбежал. Рамси взял веревку, но не стал сразу связывать её. Он сделал из неё на ходу петлю, не грубую удавку, а нечто вроде ошейника, и накинул ей на шею. Кожаная веревка была жирной, холодной и пахла немытой собакой.
— Эту не трогать, — объявил он громко, на всю площадь, где теперь стояли его хохочущие солдаты и плакали пленники. — Эту заберу. Она будет моей хорошей девочкой. Будем её… воспитывать.
Он дернул за веревку, не сильно, но достаточно, чтобы она сделала шаг вперед, споткнувшись. Петля затянулась на шее.
— Как звать-то, фея? — спросил он, уже ведя её за собой, как собаку на сворке, к своему коню.
Лилит молчала, глядя под ноги, на растоптанную грязь, в которой мелькнул клочок чего-то бледного и мокрого – та самая кожа со лба Ходда.
— Ничего, — весело сказал Рамси, легко вскакивая в седло. Он не стал привязывать веревку к луке, просто намотал её свободный конец на руку. — Имя придумаем. Свое. Ты теперь моя. А моих вещей я всегда называю сам.
Он тронул коня, и Лилит, дернутая за петлю, почти побежала рядом, спотыкаясь, чтобы не упасть и не быть протащенной по земле. Сзади раздавались крики, смех, лай собак, которые теперь спускали с привязи. Запах дыма ударил в нос – поджигали дома. Её дом. Дом отца, который, может быть, еще прятался в лесу. Или уже нет.