И тут дверь открылась.
В проеме стоял Рамси. Он был один. В руке он держал что-то, завернутое в тряпку, и факел, который бросал прыгающие, уродливые тени на стены.
— Что, заскучала? — спросил он, шагнув внутрь. Дверь он не закрыл. За его спиной виднелся кусок коридора и доносился тот самый лай. Теперь он был громче. — Я пришел познакомить тебя с семьей.
Он свистнул.
Из темноты коридора вышли два пса. Огромные, костистые твари с короткой, грязно-рыжей шерстью и маленькими, свиными глазками, полными тупой злобы. Пасти у них были приоткрыты, слюна тянулась нитями с мощных клыков. Они вошли в камеру, и пространство сразу стало тесным, заполненным их горячим, вонючим дыханием.
Лилит прижалась к стене, сердце заколотилось где-то в горле.
— Не бойся, — сказал Рамси, ставя факел в скобу на стене. — Они слушаются только меня. Этот, — он указал на более крупного пса с рваным ухом, — Гарм. Он был диким. Кусался. Вырывался. Смотри.
Он подошел к псу, тотчас же положившему огромную голову ему на руку. Рамси почесал его за ухом.
— А теперь он мой лучший друг. Верность, знаешь ли, нужно выковать. Боль — это просто инструмент. Правильная боль рождает правильную любовь.
Он говорил ровно, наставительно, глядя на неё поверх головы пса. Потом развернул тряпицу. Там были кости с остатками мяса и полусгнивший кусок хлеба.
— Я кормил его с руки, когда он был слаб. Поил водой. И наказывал, когда он рычал. Теперь он понимает. Я — источник всего. И еды, и боли, и ласки.
Он бросил кости псам. Те сгребли их, громко чавкая, кости хрустели у них в зубах.
— Тебе тоже надо есть, — сказал Рамси, как бы между прочим. Он отломил кусок того самого заплесневелого хлеба и протянул ей. — На.
Лилит не двигалась. Она смотрела на хлеб, потом на его лицо. Глаза его в свете факела казались светлыми, почти прозрачными, как у зимнего волка.
— Нет? — Он надулся, как обиженный ребенок. — А я хотел как лучше. Ладно. Гарм!
Пес тут же оторвался от кости, насторожился.
— Охраняй. Чтобы не убежала, — сказал Рамси, кивая на Лилит. Пес лязгнул зубами и улегся прямо перед ней, уставившись в её лицо своими свиными глазками. Из его глотки исходил низкий, непрерывный рык.
Рамси повернулся к уходить, но на пороге остановился.
— Спи спокойно, фея. Завтра начнем твое обучение. Научим тебя быть хорошей девочкой.
Он вышел, оставив дверь открытой. Но Лилит знала — она не сделает и шага. Глады и клыки Гарма были в полуметре от её лица. Его рык говорил яснее любых слов: *«Двинешься — порву глотку».*
Она сидела, прижавшись спиной к стене, а перед ней сидел пес. Она смотрела в его глаза, а он — в её. Вой и лай из псарни сливались в один сплошной кошмарный фон. Холод пробирался все глубже. Голод скручивал пустой желудок.
Она поняла урок. Поняла до костей.
Он — источник всего. Еды. Тепла. Боли. Даже иллюзии безопасности этой открытой двери. Как и для пса, для нее не будет иного закона, кроме его воли. Её учили понимать язык леса, язык трав. Теперь ей предстояло выучить новый язык. Язык боли, подчинения и извращенной благодарности.
Она сидела, а пес рычал. И с каждым часом, с каждой минутой леденящего ужаса, её воля, та самая стальная воля лесной девочки, которую он разглядел, начинала не ломаться, а… перестраиваться. Готовиться к выживанию в новых, безнадежных условиях. Как росток пробивается не к солнцу, а вдоль стены, в темноту, лишь бы выжить.
Она закрыла глаза, стараясь не слышать чавканье псов, доедающих кости. Внутри, в самой глубине, где еще теплилось её старое «я», рождалось холодное, ясное решение. Она не умрет. Не сдастся. Она выучит правила этой игры. И как любое знание — знание ядов, знание следов — она обратит их себе на пользу. Когда-нибудь.
Но пока что она была просто девушкой в клетке, в двух шагах от голодных псов, с окровавленной шеей и пустым желудком. И дверь была открыта. Но выхода не было. Никуда.
Только к нему.
Глава 3: Первый урок
Голод, в конце концов, стал острее страха.
К утру Лилит уже не чувствовала холода – только огромную, сосущую пустоту внутри, которая сводила желудок спазмами. Дрожь, бившая её всё это время, была не только от стужи, но и от истощения. Псы ушли еще ночью, подозванные чьим-то свистом, и дверь оставалась открытой, но идея бежать казалась теперь абсурдной. Куда? В незнакомом замке, полном его людей, на замерзшей равнине без еды и тепла? Это было бы самоубийством.