Она выползла из угла, волоча онемевшие ноги, и добралась до того места, где лежали объедки, брошенные псам. Остатки хлеба, коричневые от грязи и собачьей слюны, несколько жилистых обрывков мяса, прилипших к разгрызенной кости. Она смотрела на это, и слюна болезненно наполнила рот. Унижение было острым, как нож, и горьким, как желчь. Она, Лилит, которая знала, какие грибы можно есть сырыми, а какие нужно варить трижды, собиралась есть с пола, как животное.
Голод победил. Она схватила кусок хлеба, протерла его о свою куртку, отдирая видимую грязь, и сунула в рот. Он был твердым, прелым, от него пахло плесенью. Она чуть не подавилась, но заставила себя жевать, глотать. Потом кость. Она обглодала её, разламывая зубами хрящи, высасывая тусклый, соленый вкус, застрявший в порах. Она плакала, пока ела. Тихими, бесшумными слезами, которые текли по грязным щекам и падали на землю. Это были не слезы горя, а слезы яростного, бессильного стыда.
Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть и отползти назад, к стене, прижимая к себе кость, как дикарка.
В дверном проеме снова стоял Рамси. Он выглядел свежим, выспавшимся, щеки румяные. В руках у него был кувшин и тряпица, свернутая в узел. Он оглядел её, её запачканное слюной и слезами лицо, кость в руке. Его губы растянулись в довольной улыбке.
— Вижу, аппетит проснулся, — произнес он весело. — Хорошо. Голодная ученица — послушная ученица.
Он вошел, поставил кувшин на землю и развернул узел. Там лежала грубая серая рубаха из небеленого полотна и что-то вроде шерстяных поножей.
— Переоденься. Твое тряпье воняет дымом и нищетой. Выбрось.
Лилит не двигалась. Она смотрела на чистую, пусть и грубую ткань, и понимала, что это следующий шаг. Сбросить с себя последнее, что пахло домом, лесом, свободой.
— Или я могу помочь, — сказал он, и в его голосе зазвучала игривая опасность.
Медленно, не отрывая от него взгляда, она поставила кость на землю. Пальцы, закоченевшие от холода, плохо слушались. Она расстегнула пряжку на своей дубленой куртке, стянула её. Потом — платье из домотканой шерсти, уже порванное в нескольких местах. Под ним — тонкая нижняя рубашка, когда-то белая, теперь серая. Воздух в камере ударил по её коже мурашками. Она стояла в ней, чувствуя, как каждый её нерв оголен, как он смотрит на неё. Не с похотливым жаром, а с холодным, оценивающим интересом. Как мясник смотрит на тушу.
— Всё, — сказал он мягко. — Всё до конца.
Она зажмурилась, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу. Сдернула последнюю рубашку. Теперь она стояла перед ним совершенно голая, покрываясь гусиной кожей, стараясь прикрыться руками. Её тело — стройное, сильное от жизни в лесу, с мелкими, темными сосками, втянувшимися от холода, — дрожало.
Рамси не спеша обошел её кругом. Она чувствовала его взгляд на спине, на ягодицах, на ногах.
— Хорошо сложена, — констатировал он, как конь. — Бедра узковаты, но ничего. Выносит. Подними руки.
Она не поняла.
— Руки. Вверх. Хочу видеть.
Она медленно подняла дрожащие руки, открывая ему грудь, живот, всё. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание.
— Теперь ты готова, — сказал он. В его голосе не было страсти. Была методичность. — Готова к первому уроку. Видишь ли, чтобы что-то стало твоим по-настоящему, нужно это отметить. Заклеймить. Чтобы всякая другая плоть, всякий другой взгляд казались тебе чуждыми.
Он взял со стола ту самую тряпицу, в которую были завернуты вещи. Это был просто грубый, жесткий лоскут.
— Ложись, — приказал он.
Лилит замерла, её глаза расширились от ужаса. Она отступила на шаг, наткнувшись на стену.
— Я сказал, ложись, — его голос потерял игривость, стал ровным и тяжелым, как свинец. — На спину.
Её ноги подкосились сами. Она опустилась на холодную, влажную землю, не в силах ослушаться того тона. Он стоял над ней, заслоняя своим телом свет из бойницы.
— Хорошая девочка, — прошептал он, и это прозвучало страшнее любой угрозы.
Он не стал раздеваться. Он просто расстегнул штаны, освободив себя. Она отвернула голову, зажмурилась, но он грубо взял её за подбородок и повернул обратно.
— Смотри. Смотри на меня. Это твой хозяин. Запомни.
Боль была ужасной. Не от размера или жестокости движения – он входил в неё медленно, с тем же видом экспериментатора, что был у него при сдирании кожи. Боль была от насилия, от разрыва, от абсолютной, тотальной потери себя. Она вскрикнула – коротко, резко – и закусила губу до крови, чтобы не закричать снова. Её тело сжалось, пытаясь вытолкнуть его, но он был сильнее, тяжелее, он придавил её бедро своей ногой, фиксируя её на месте.