— Тише, тише, — бормотал он, двигаясь внутри неё с мерным, неумолимым ритмом. — Всё пройдет. Боль пройдет. Останется только факт. Ты – моя.
Она лежала, уставившись в черный потолок, чувствуя каждый толчок, каждое движение. Её разум, искавший спасения, начал отключаться. Он улетел далеко-далеко, в лес, к шепоту деревьев, к запаху хвои. Она не здесь. Она не эта девушка, которую трахают на грязном полу вонючей камеры. Она там, где тихо, и светло, и…
Он резко дернул её за волосы, возвращая в реальность.
— Я же сказал – смотри.
Она открыла глаза. Его лицо было над ней, румяное, с легкой испариной на лбу. Он смотрел на неё с любопытством, изучая каждую гримасу боли, каждый вздох. Это было для него частью урока. Не просто удовлетворение желания. Демонстрация власти в самой интимной, самой унизительной форме.
Когда он кончил, это было не со стоном наслаждения, а с коротким, деловым выдохом. Он замер на мгновение внутри неё, потом вытащил себя. Горячая, липкая жидкость размазалась по её внутренней стороне бедра.
Он встал, поправил одежду, не глядя на неё, как будто только что закончил какую-то рутинную работу. Потом взял кувшин и выплеснул ей между ног холодную воду. Она вздрогнула, вскрикнув от неожиданности и нового приступа боли.
— Чистота – прежде всего, — сказал он, ставя кувшин. — Теперь одевайся.
Он стоял и смотрел, как она, вся трясясь, с трудом поднимается, как натягивает на липкое, оскверненное тело грубую рубаху. Ткань терла кожу, и каждый шов отдавался болью.
Когда она закончила, стоя перед ним в этом сером, безликом мешке, он кивнул.
— Запомни сегодняшний день, фея. Это день твоего рождения. Второго рождения. Старая ты умерла в той деревне. Новая родилась здесь. На моем члене. — Он усмехнулся, довольный своей формулировкой. — И теперь ты отмечена. Всякая другая плоть, всякое другое прикосновение будут для тебя чуждыми. Ты будешь тосковать только по моему. Это и есть верность. Самая чистая.
Он повернулся и ушел, снова не закрыв дверь. Но теперь она даже не смотрела на этот выход. Она стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри всё горит, рвется, ноет. Боль была не только физической. Было чувство, будто её вывернули наизнанку, обнажили самую суть, запачкали её и бросили.
Она подошла к кувшину, наклонилась и вырвала. Вырвала тот самый краденый хлеб, ту жалкую пищу, которую съела с пола. Её тело сотрясали спазмы, слезы текли ручьями, смешиваясь с рвотой.
Когда всё кончилось, она опустилась на пол, спиной к стене, в лужу собственной блевотины. Она сидела и смотрела в пустоту. Лес в её душе померк. Осталась только эта камера, этот запах, эта боль между ног и его слова, вбитые, как гвозди, в сознание.
Она провела ладонью по грубой ткани рубахи. Это была её кожа теперь. Кожа пленницы. Изнасилованной. Рожденной заново в аду. И урок, страшный и окончательный, был усвоен.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов