К чести Тайрона, врасплох его не застали. Он давно прикинул, что разрыв с дэ Пересами выйдет недешево, и встретил первые удары собранным. Отвечал ровно, сыпал цифрами, гасил тревогу, и тянул время там, где не был уверен до конца.
Паниковать он не собирался. Спешить тоже было некуда. Тайрон решил выждать и поглядеть, как далеко зайдут охотники. Кто бьёт сгоряча, тот рано или поздно подставляет бок, а ждать он умел лучше многих.
Юридический отдел он поднял тем же утром. Велел разобрать каждую статью по косточкам и пометить, где газетчики переступили черту, где клевета, где залезли в чужую частную жизнь, где оплаченный заказ выдали за беспристрастную заметку. Бумаги множились, ложились в папку, и папке этой со временем предстояло превратиться в увесистую дубину.
Отдельно он пустил людей по следу самих дэ Пересов. Травля сына и семьи даром им не пройдёт. Если выйдет доказать, что наследник из одной лишь мести оплатил кампанию против корпоративного дома, это уже не светская грызня, а основание, с которым не стыдно идти и в суд, и к людям повыше. Удар Уго Тайрон намеревался вернуть с лихвой.
Оставалось последнее, самое скользкое.
Корень всей шумихи уходил на год назад, в ночь, когда пьяный Виктор покалечил женщину на тротуаре. Тогда дело удалось уладить. Заметал следы не сам Тайрон, а Эмануэль. Брат всегда улаживал подобное тихо и чисто, на то у него и сноровка. Кому, как не ему, теперь знать, насколько надёжно зарыты концы и откуда вдруг потянуло гнилью.
Тайрон вдавил клавишу селектора.
— Свяжитесь с моим братом, — велел он. — Передайте, что я жду его. Сегодня.
— Будет исполнено, сеньор, — отозвался ровный женский голос.
Он отпустил клавишу и выдвинул нижний ящик стола. Под папкой с действующими договорами лежала другая, потолще и без надписи. Тайрон достал её, взвесил на ладони и раскрыл.
Отчёты по «Косталь Инверсьонес». Столбики, что упрямо не сходились с заводскими, подрядчики, которых никто в глаза не видел, поставки, которых не было. С тех пор как заводик на Корсе ни с того ни с сего начал приносить прибыль, прежние убытки заиграли совсем иными красками.
Брат представлял его слепым и крепко в том ошибся.
Он закрыл папку, но убирать не стал, оставил перед собой, поверх вороха чужих газет.
Эмануэль улаживал аварию год назад. Эмануэль доил завод не один год.
Кажется, пришло время поговорить.
К ночи дом затих, и я засел в кабинете с газетами. Их набралось столько, что хватило бы растапливать камин неделю кряду.
Читать всё это было занятием для любителя себя помучить, но я читал. Хотел знать в лицо то, чем меня бьют.
За пару дней история обросла мясом и расползлась повсюду. Поминали меня уже не одни бульварные писаки, подтянулись и солидные издания, до того брезговавшие сплетнями. Где-то судили строго, где-то снисходительно, кто-то лепил карикатуру, кто-то прятал яд за обтекаемым слогом, но к одному сходились все. Младший дэ Фуэго мразь, каких поискать.
К мелочи я притерпелся. Тело набедокурило, спорить глупо, да и стара как мир песня про загулявшего маменькиного сынка, не нова даже в этом сонном краю.
Но одно не отпускало.
С полосы смотрела женщина в кресле-каталке. Верона Руис, продавщица цветов, которой пьяный наследник год назад переехал ноги и укатил в ночь, даже не притормозив.
Она рассказывала, как жила до и как существует после, как по утрам её перекладывают в кресло чужие руки. Ни разу не помянула мою фамилию в сердцах, а читатель сам дорисовывал негодяя. Чисто сделано.
В прошлой жизни я вытаскивал репутации и погрязнее. Топил соперников, отмывал проштрафившихся министров, гасил скандалы, от которых несло на весь город. Ремесло знакомое до зевоты. Но там, где есть живая жертва, да ещё в кресле, да ещё такая, что не брызжет слюной, а тихо доживает свой век, любой ответный выпад по газетам лишь подбросит им дров. Тронь её хоть словом, и сам обратишься в чудовище из её рассказа.
Откупиться, сунуть денег и тем заткнуть рот? Так это и есть признание вины. Покаяться через ту же прессу, голосом исправившегося наследника? Фальшь, в которую не поверит и младенец.
Я отложил газету и потёр переносицу.
Чудно всё складывалось. Виноват не я, ноги той женщине поломал прежний хозяин этого тела, пока я ещё сидел в своём кабинете. А расхлёбывать мне. И, что занятнее всего, бросить как есть рука не поднималась. Даже не из страха за репутацию, а как-то иначе. Сидит в кресле живой человек по вине того, чьё имя я ношу, и деться от этого некуда.