Старик откинул одеяло и подбежал к ставням. Стук усилился. Снедаемый нехорошим предчувствием, он высунулся под ливень. Дрянной ветер добрался до теплицы, сорвал часть накидной крыши вместе с тонкой балкой. И та, как рыба, выброшенная из воды, билась об металлический сток.
— Эх, давно надо было укрепить эту проклятую крышу. Не дай Фир, слягу.
Старик накинул халат и спустился на первый этаж — сон не шел. Зажег лампу, откупорил вино. Сквозь шум грозы прозвенел уличный колокольчик.
— Пусть это будет ветер, заклинаю тебя, Фир! — Колокол не унимался. Старик нацепил плащ и вышел во двор. — Кто пришел?!
— Долго ты нас под дождем продержишь? Открывай или друга не признал?!
— Не может быть! — Аман разглядел у забора несколько темных силуэтов людей. Завертелся, ухая как неясыть, и метнулся к калитке.
Двое стражей приблизились и оттеснили его в сторону. За ними вошел барон Азорн Энземский. Последний страж вышел вперед, а на его руках лежал человек, укрытый плащом.
— Ты что, мертвяка принес?!
— Живая она! Выпрыгнула прямо под колеса повозки, чуть не задавили.
— И что?! Ты каждую оборвань будешь в своей карете возить?
— В том-то и дело, никакая она не оборванка. Ты пусти в дом и сам увидишь.
В тесной комнатушке огарок свечи выдыхал последние струйки дыма. Гроза закончила бесноваться и нехотя отступала. Аман потянулся, едва сдерживая зевоту, и приоткрыл ставни. Свежий ветер ворвался в душную комнатку, и дышать стало легче. Лекарь взял канделябр и замер у кровати.
Девушка выглядела совсем молодо. Свободного кроя лиловое платье и накидку украшали крошечные кристаллы кварца, что ловили каждый всполох догорающей свечи. Тонкие пальцы дернулись и упали, скомкав выцветшее одеяло. Из украшений, на правой руке ютились два кольца. Крупный родовой перстень с розой и простенькое черное колечко. На левой руке, три тонких как нитка браслета, с нанизанными бусинами кварца. В ушах — по несколько пар сережек-бусинок. На плетеном шелковой нитью поясе покоился плотно набитый кошель из светлой кожи.
— Откуда же ты взялась?
Поднес свечу ближе, словно оранжевый свет мог дать ответы. Ветер вновь прорвался в комнату и едва не погасил пламя. Тонкие, как паутинка, белесые волосы взлетели и бережно укрыли бледное личико и грубую повязку на голове.
Кроме ушиба и сильного истощения, здоровью незнакомки ничто не грозило, и остальное лечение он благодатно предоставил сну. Днем его старинный друг, еще со времен Семилетней войны пообещал прислать доверенного, и сведаться о здоровье найденыша. И лекарь не стал больше терять драгоценных минут, и отправился спать.
Утром Аман встретил доверенного от барона, оставил ждать в гостиной, а сам поспешил заглянуть к гостье. По словам служанки — дева проснулась, но на вопросы не отвечала, и вообще вела себя странновато. На душе заскребли кошки.
Неужели чутье подвело, и она самая обычная оборванка, а то и хуже — воровка!
Он так спешил, что запыхался, возраст не прощал спешки, и в груди закололо. Возле двери — в гостевые покои, отдышался, и без стука приоткрыл дверь, готовясь застать девушку за разграблением его имущества или вовсе распахнутое окно и ветер.
Она сидела на краешке смятой постели, в одной сорочке. И смотрела в окно, так печально и растерянно, словно юная невеста моряка, которой сказали, что накануне был шторм и жив ли ее суженый неизвестно. Аман залюбовался тем, как играли солнечные блики на бледной коже, и, забыв о приличиях, вошел в комнату. В душе будто расцвели давно увядшие бутоны юности и страсти, старческие руки тряслись, вожделея обнять, прижать прекрасную фею, и провести так всю оставшеюся жизнь, даже если ему осталось лишь мгновение.
Девушка обернулась, фиалковые глаза расширились, а брови поползли вверх. И за мгновение, как он готов был обнять свою фиалку, она вскочила, запустив в него подушкой.
— Что ты делаешь?! Извращенец!
Мир Амана вновь перевернулся. Он так устыдился, что спрятал морщинистое лицо в подушку, скрывая пунцовые от волнения щеки.
Старый дурак! Перечник! Да я бы себе руки по локоть отрезал. Что я хотел сделать! Пасть до уличных бандитов и пьяниц, дотронуться до невинной девы, почти обнаженной! Стыд мне и срам!