Старший лейтенант не успел ответить. Скрежетнул и щёлкнул замок. Дверь отворилась, впуская Марию Павловну.
- Доброе утро и вам, молодые люди, - вернула она приветствия, улыбаясь и протирая запотевшие с мороза очки.
- Как удачно, - обрадовался Кириллов, - вы мне и нужны! Товарищ Лапкин, до свидания, спасибо за помощь.
Так он дал понять Егору, что допрос вдовы проведёт без свидетелей и помощников, но при этом заговорщицки подмигнул, мол, мы с тобой почти коллеги. Всё равно, настроение испортилось. Даже приставания Гектора, который почуял состояние хозяина и тёрся о ноги усердно, едва не сдвигая с места - не помогли.
"Мог бы и взять на допрос, - мысленно укорил приятеля Егор, - что тебе, жалко, если я узнаю про Глеба?"
Голоса Марии Павловны и Кириллова едва слышались - полкирпича и два слоя штукатурки заметно ослабляли звуки. Но возле компьютера, за столом, громкость оказалась выше, удалось разобрать: "... выпили на посошок..." Это было невыносимо! Лапкин приник ухом к стене - не помогло. А звук шёл снизу, совершенно ощутимо. Отодвинув стул и стол, почти частный детектив приблизил ухо к розетке, в которой торчал разветвитель с проводами.
Да!
Разговор доносился отчётливо, видимо, следователь и вдова сидели за столом, где Ершовскую розетку маскировала настольная лампа. Безрассудно выдернув свой разветвитель, Егор схватил пластмассовую конфетницу, опорожнил прямо на пол и приложил к стене. Теперь все звуки, идущие с той стороны через дыру в стене, собрались в одном месте. Осталось только дотянуться до бумаги с ручкой, плотно прижать ухо и сесть поудобнее:
- ...пьянее пьяного. Я сто раз пожалела, что мы его взяли, - жаловалась вдова. - Он Лизе сказал, что та зря за Гришу собралась, что надо за него, Глеба Ершова, выходить. Дескать, он наследство скоро получит и уедет отсюда в Швецию. Гриша его одёрнул, но толку-то? Пока ехали, он терпел, а когда вышел, отвел Глеба в сторонку и поговорил...
- Минутку, - Юрий Петрович прервал монолог, - они подрались, что ли?
- Нет, но Гриша резко очень потряс его за грудки. Потом расспрашивал, потом засмеялся, обнял. По-моему, они помирились. Говорю же, зашли в номер, сели за стол, выпили...
- И что вы с ним распивали?
Вдова выразительно вздохнула:
- Мне нельзя, нормопрессан со спиртным не сочетается. Я сразу легла на диван, каптоприл под язык и почти отключилась. А они посидели, не знаю, как долго. Гриша парень экономный, недопитое забрал с собой. Я слышала, как на посошок...
- Точное время не помните? Понимаю, не до того... Ладно, - голос следователя внезапно окреп, зазвучал жёстко. - Мария Павловна, вы были раньше знакомы с Глебом Ершовым? Нет? А сколько лет прожили с Федором Николаевичем? Двадцать...
Вдова отвечала на вопросы с интонацией недоумения. Егор даже представлял, как вздымаются её брови, лоб собирается складками, глаза раскрываются всё шире, пока удивление не прорвалось:
- Вы можете по-человечески спрашивать? Знаете, ваш мерлезонский балет выглядит очень примитивно! Что именно я не так сказала? Где соврала?
- О Глебе. Он мог не знать вас, допускаю. Но чтобы Федор Николаевич ни разу за двадцать лет не сказал о племяннике?
- Племянник? Вы бредите!
Судя по грохоту, Мария Павловна встала так стремительно, что свалила стул.
- У Фединой сестры был единственный ребенок! И это - Лиза! Ой, дайте мне воды... Скорую вызовите...
Егор вскочил, рассыпав листы, где записывал подслушанное. Когда он вбежал в комнату Федора Ершова, следователь уже диктовал диспетчеру адрес. Вдова полулежала на диване, стиснув виски и глухо постанывая. Горестно заломленные брови, страдальческие складки говорили о боли не так явно, как слёзы в уголках крепко зажмуренных глаз.
- Может, лекарство?
- Егор, в кармашке сумки, каптоприл... - почти шёпотом согласилась Мария Павловна.
Белый пластиковый флакон она отвергла:
- Не то. В упаковке, начатый стандарт... И воду, горячую, в тазик... Для ног...
Следователь вывернул содержимое сумки на стол, нашёл серебристую пластину, выдавил таблетку на ладонь. Пока вдова катала лекарство во рту, Егор усадил её, разул, обложил подушками, наполнил таз теплой водой и подливал кипяток, пока та не взмолилась: