- А однофамилец? Ершов-два?
- Глеб без прописки. Типа, в гостинице для одиночек невысокого полёта. Когда кто надолго приезжает - его сюда. Он, чтобы не соврать, программист... нет, администратор или оператор... Около того. Краевой архив на электронную форму переводят, он и парится с настройками. Точно не знаю.
Слушая собеседника, Юра пролистывал фотоальбом, древний, с прочными картонными листами и прокладками из прозрачной, тонкой, словно папиросная, но плотной белой бумаги. Егор в школе очень любил перерисовывать картинки на такую "кальку". Заинтересованный шуршанием, он прекратил рассказ, подошёл и через плечо старшего лейтенанта посмотрел фотографии. Тот пролистал последние, совершенно пустые страницы, закрыл и отложил толстенный том:
- Ничего интересного.
- Я гляну?
- Да бога ради!
Федор Николаевич использовал альбом, как бювар - в нем постоянно виднелись конверты, чистые листы бумаги, ручка или карандаш в виде закладки. Но сейчас тот выглядел пустым, видимо, хозяин навёл порядок.
Судя по формату, качеству и потёртости сафьяновой обложки, хранилище фотографий досталось Ершову по наследству. На первой странице красовался цветной герб, где угадывались щит, два то ли грифона, то ли толстых вензеля по бокам и два воина в латах под распростёртыми крыльями, которые зажимали опрокинутую пятиконечную звезду.
Егор с любопытством потрогал дугообразные просечки на страницах. Они были сделаны под различные по размерам фотографические карточки. Первый и очень старый дагерротип с выцветшей каллиграфической надписью принадлежал кому-то из рода Шернваль-Валлен-Демидовых.
Дальше шли более отчётливые чёрные либо коричневые фотографии. На них чинно сидели- стояли по две или три девушки с русскими фамилиями и несовременными именами. Параскева, Евлампия, Аглая, Фекла, или того хлеще - Аполлинария. Большая, на всю страницу, группа выпускниц Смольного, датированная 1916 годом, предваряла более современные снимки.
Безымянный молодой паренёк за четыре фото стремительно повзрослел, сменил знаки различия в петлицах на погоны, постарел и в звании капитана поименовался Николаем Ершовым. Три странички занял Фёдор - на коленях отца, рядом и отдельно. Чуть позже он запечатлелся с отцом и миловидной девочкой. Последняя фотография Фёдора Николаевича выглядела копией с большого портрета, который висел в фойе театра рядом с другими.
И тут снова оживились собеседники-оппоненты, давненько уже не работавшие в Лапкиным по "методу Шульца", который известен всем, знакомым с опереттой "Летучая мышь":
"Дорогой друг, вы видите пустые места в альбоме?"
"Да, Шерлок, вижу. Надо полагать, отсуда что-то изъяли? Что? И кто?"
"Доктор, этот вопрос надо задавать не мне, а следователю."
Лапкин встрепенулся, окликнул приятеля:
- Юра, ты заметил?
И тронул оттопыренные просечки соседнего ряда, которые говорили: "Здесь были снимки!" Следователь изучил пустое место, вздохнул, констатировал:
- И что? Он мог сам выбросить. Или жена при разводе забрала своё. Нет, это мне не поможет. Попробуй, пойми, кому нужно убивать старика-пьянчужку, разведённого и неимущего. Егор, у него были враги?
- Откуда? Мне он задолжал пятьсот рублей, но это не повод и не мотив. Слушай, а вдруг он Корейко? На счетах миллионы! А завещание - на имя незаконнорожденного сына! И законный сын убивает его...
В коридоре раздался звучный речитатив: "Борис, а Борис! Вели зарезать Егорку, как зарезал ты маленького царевича. Не вытер, мерзавец, зеркало за собой, пастой забрызгал!"
- Это Камов, - поморщился Егор, - позвать? - Понял согласный кивок Кириллова и крикнул за дверь. - Гриша, загляни! Тут следователь интересуется.
Камов, сияющий чистотой и свежестью, возник в проёме, улыбнулся ослепительно, как положено герою-любовнику, поздоровался. Юрий Петрович ответил, предложил присесть и показал на стул против окна. Лапкин поразился, насколько схоже и как разно выглядели оба парня. Словесный портрет - высокий стройный шатен европеоидного вида, глаза карие, нос прямой, губы полные и т.д. - подходил каждому, но если Гришу окружал ореол рубахи-парня, то Юрий излучал уверенность и силу.