Егору стало неуютно рядом с ними. Он тотчас придумал неотложное дело, извинился и вернулся к себе.
*
Хорошо, в сети было чем заняться. Проставив оценки новым фотографиям, поданным на конкурс, Лапкин принялся вычёсывать Гектора, который сердился и постоянно пытался удрать. Тем временем следователь Кириллов опросил Гришу и Глеба, попрощался с Егором за руку и ушёл. Пломбировать комнату Фёдора не стал, просто закрыл, но ключ забрал.
Квартира погрузилась в относительную тишину, потому что современные двери пропускали звуки в обе стороны, а коридор, если не усиливал их, но и не ослаблял, уж точно. Телефонные утешения Глеба, адресованные тому, кто страдал под проливными дождями, Егор запросто бы соотнес с отчётом синоптика из комнаты Камова: "Москву и московскую область ждут ненастные дни". Но не обратил внимания.
Глеб умолк. После звонка мобильника Гришкин телевизор - тоже. На смену пришло воркование героя-любовника: "Радость моя, как я соскучился! Да, Лизонька. Нет, любимая, раньше не смогу..."
Только Лапкин не вслушивался и в этот разговор. Он шлялся по интернету, тупо просматривал ролики ютюба и злился на себя. Чувство неполноценности, о, как оно жгло душу! Особенно сегодня, когда рядом оказались сразу два красавца. Положа руку на сердце, Егор понимал, что его переживания бесплодны. Изменить ничего нельзя - рост не добавится, а смысла в пластической операции "морды лица" он не видел.
- Или рискнуть? Артисты же делают!
Лапкин распрямился перед зеркальной створкой шкафа: "Сто семьдесят - разве плохо? Не пигмей, - он выпятил грудь, втянул живот, нахмурился, поиграл улыбкой, снова нахмурился, - и вообще! Даже не волосатый. Уши, шею и грудь брить не надо. Вот постричь патлы, да, не помешает, - решил Егор, отворачиваясь, - и попробую отпустить бородку, чеховскую".
Поговорка, что мужик может быть чуть красивее обезьяны, скорее всего, верна по сути. На шимпанзе или орангутана Лапкин не походил. Следовательно, короткая стрижка и суровая, неулыбчивая мина - могли обеспечить достойную сыщика внешность. Утешившись мечтой о будущем, он направился на кухню - наполнить чайник.
Туда же пришёл Глеб. Егор с ним почти не пересекался, режимы дня сильно отличались. Глеб уходил на работу к восьми, возвращался в пять, редко в шестом. Когда работники театра приходили домой, он спал, чаще всего, или корешился с Гришей и покойным Федором Николаевичем по теме выпивки.
Егор выпивох терпел с трудом, даже безобидных, но сейчас улыбнулся Глебу. А что делать, если захотелось, просто позарез, поговорить с кем-нибудь нормальным? С человеком без особых достоинств, кого несправедливая природа наделила от своих щедрот по самой средней мерке. Глеб подходил. Назвать симпатичным парня невзрачной наружности - лопоухого, конопатого, близорукого - вряд ли рискнул самый снисходительный человек.
- Что он у тебя спрашивал?
- Следователь? Да так. Что здесь делаешь, слышал ли чего, может, кто заходил к нему, - передразнил Глеб манеру старшего лейтенанта и рассмеялся. - Я с намёком так, вроде, говорю, а у меня с Фёдором Николаевичем особые отношения. Следак сразу насторожился, и тут я ему выдал - Ершов Ершову друг, товарищ и брат!
Егор старательно поржал, осознавая убогость прикола, но, как воспитанный человек, не желая обидеть соседа. Глеб заторопился:
- Ой, я побежал, мне в десять инструктаж давать. Архив Загса кончаем сканировать, охренеть, какой объём провернули, столетний же срок хранения! Не баран чихнул! Ты в магазин? На, денежка. Купи мне йогурт.
И убежал. Чуть позже в комнате Гриши Камова снова замолк телевизор, а сам он вышел с чемоданом и сумкой:
- Ну, бывай, Егорка! Через пару недель приеду за остальными вещами.
*
К магазину можно идти вкруговую, по асфальту, а можно и через парк, напрямки. С риском испачкать обувь. Особенно, пока снега нет. Собачьи какашки на пожухлой траве плохо заметны, а отмывать подошву - удовольствие ниже среднего. Обычно в парке тусовались свои, но Егор всегда ходил через выгул. И любовался зверьём. Тогда, на свалке, стая приняла его, как родного. Он три месяца жил с ними бок о бок. С тех пор каждую собаку воспринимал равной себе. Даже философию на этот счёт изобрёл:
- Человек, он тот же зверь, значит, всегда может понять другого зверя. Важно, у кого какой характер. Разные породы - как расы или народности, этнос, типа... Поймёшь, кто на что "заточен" - сумеешь договориться.