Но силы были не равны. Более рослый и крепкий Давид все чаще оказывался поверх Франца, и его удары отзывались все ощутимее. На последнем издыха-нии Франц отшвырнул его прочь (раздался треск ткани), вскочил и бросился бе-жать, петляя между могил по-заячьи. Он слышал топот ног своего преследова-теля, все приближающийся, и принялся перескакивать через надгробные плиты, вместо того, чтобы обегать. За спиной раздался вскрик, глухой шум падения, и все стихло. Промчавшись по инерции еще с десяток метров, мальчик спрятался за угол склепа. Он пытался прислушаться, но слышал только собственное хри-плое, стиснутое ребрами дыхание.
Постепенно он приходил в себя. Пелена, застилавшая глаза, истончалась, холодный металл во рту превращался в ржавчину крови. Засунув в рот палец, Франц убедился: так и есть, внутренняя поверхность щеки раскроилась о зубы. Уцепившись за выступ склепа, мальчик встал на гудящие от драки и бега ноги и осмотрелся. Давида нигде не было.
- Эй! позвал Франц негромко. Тишина, наполненная ночными звуками.
Можно было уйти. Забраться в окно пансиона и заснуть, зализывая раны. Но почему-то Франц направился обратно, вглядываясь в кладбищенский мрак. Он пытался идти тем же путем, что только что преодолел.
- Д-давид? Ты где?
- Здесь, - из темноты раздался стон. Франц в два прыжка оказался рядом. Давид сидел на надгробии, обеими руками держась за голеностоп, и мелко дышал. Франц опустился рядом с ним на колени:
- Ты чего?
- Нога, - Давид зашипел от боли.
- Сломал? Д-дай гляну.
Он почти насильно оторвал руки Давида от лодыжки и стащил с него туфель и носок. Осторожно покрутил ступню во все стороны, Давид взвизгнул.
- Больно же!
- Кажется, подвернул, - определил Франц. - У меня так же прошлой весной было. Опухнет маленько.
Он помог Давиду встать, подставив плечо, чтобы тот оперся на него. Вдво-ем они дохромали до высокой мраморной плиты и тяжело опустились на нее. Давид растирал больную ногу. Франц поглядел на огонь портофинского маяка тот мигал все так же уверенно и неизменно, хотя лично Франц чувствовал, что все переменилось с тех пор, когда он последний раз видел этот свет. А прошло каких-то пять минут Он покосился на Давида. Тот перестал теребить ногу и смотрел на Франца. Мальчики изучали друг друга в молчании, с явственным удовольствием оглядывая запачканные рубашки, надорванный у горла воротни-чок, пуговицу, болтающуюся на одной нитке, дыру на коленке. Вдруг разом по-перхнулись, зафыркали, и тут же захохотали в голос, захлебываясь и повизгивая.
Когда смех утих, Давид покачал головой:
- Только не говори, что она передала тебе записку
- Думаешь, мне просто так захотелось притащиться на кладбище? губы Франца еще дрожали от попавшей в рот смешинки. Давид покопался в кармане разгладил на коленке записку от Мари Дюрок точь-в-точь как у Франца, что тот и продемонстрировал с готовностью.
- Женщины Все они такие. Что с них взять - вздохнул Давид, которому все еще было десять лет от роду. Франц многозначительно хмыкнул:
- Надо быть умнее. Они вероломные.
- А что значит «вероломные»?
- Как она, - пожал плечами Франц. - Ты верил, что она придет, а в итоге чуть не сломал ногу. Вот тебе и вероломная.
- Ага надо запомнить, вероломные - Давид повторил это слово с удовольствием.
- Думаешь она и не собиралась приходить?
- Да ну ее! Кто ее разберет! и Давид, скомкав записку, зашвырнул ее по-дальше в кусты. Поколебавшись, Франц поступил так же:
- А может, она испугалась. Сюда идти
- Может и так, - деловито согласился Давид. Девчонки все трусихи, ты это запомни на будущее.
- Ладно
Так они и помирились: не сходя с надгробия чьей-то могилы. Когда Франц засобирался домой, выяснилось, что Давид будет коротать на улице ночь, ведь двери «Авроры» заперты на ночь, и портье откроет их только в половине ше-стого. Несмотря на заверения Давида, что тот справится и сам, Франц решил не оставлять его одного.