Сам-то он, конечно, войну и послевоенные годы не застал. Знает, что дед ушел на войну прежде, чем родилась его дочь, мать Стаса. Что извещение пришло, когда девочке исполнилось три месяца, и бабка Аксинья воспитывала ее одна, так и не узнав, где похоронили мужа и похоронили ли, все полвека после войны и до смерти она была замужем за пропавшим без вести. Так что есть чем объяснить выбранное Стасом поприще. Сейчас Стасу за сорок, редеют волосы, растет пузцо но все это совершенно не важно. Была жена, да вышла вся. Он даже на нее не в обиде, все понимает. Светка терпела его оперативником, но когда Стас ушел из органов и заделался поисковиком, стал пропадать чуть не по полгода незнамо где взвыла. Потому что вроде есть муж, а вроде и нет, одно слово и штамп в паспорте, ни тебе кран починить, ни приласкать, ни на дачу отвезти. А вернется из очередной экспедиции по ночам стонет, будто только что из окопа, и наутро ничегошеньки не помнит. В общем, разбежались они с женой. Детей нет, так что получилось сделать это по-тихому, и Стас до сих пор даже заглядывает к Светке на чай, когда возвращается, - все же не чужие люди.
А всему виной этот парень.
Как-то раз приснился Стасу сон. Будто он опять в деревушке на Смоленщине, где проводил у бабки Аксиньи школьные каникулы. Заходит в избу, а там его ждет молодой парнишка, лет двадцать всего. Белая рубаха, кальсоны. Стас наливает в два стакана парного молока из трехлитровой банки, и один из ста-канов протягивает ему. Парень встает из-за стола и, сильно хромая, подходит вплотную к Стасу, рослый, но еще по-щенячьи нескладный. У него темные глаза-вишни и смущенная улыбка, как у ребенка, который хочет что-то попросить, но не решается.
- Чего тебе? не выдерживает Стас. Парень колеблется.
- Дай мне имя, - наконец просит он.
Проснувшись, Стас сразу смекнул, что хромой паренек один из тех, кто не вернулся с войны. Во сне на это не было ни намека, но Стас просто знал. Во всякого рода чертовщину он не особо верил, призраков не боялся, зато верил, что мертвых надо хоронить, и кроме живых это сделать некому. Потому и стал поисковиком спустя пару месяцев после того, самого первого сна, хотя по-преж-нему избегал громких слов типа «предназначение» и «долг». Просто такая ра-бота, искать. Да и как не искать, когда теперь каждый месяц является ему во сне паренек, уже старый знакомый, и снова и снова теребит, просит о маленькой услуге об имени.
Но есть и загвоздка. По костям-то лица не узнать. Наяву Стас помнил, какой у парня карий взгляд, какие ямочки на щеках и падающая на лоб прядь, - но черепа, найденные им за эти годы, не улыбались ему, не отводили глаза, а только пусто и грозно зияли. Стас каждый раз надеялся, что поднял нужные останки, но проходило несколько ночей, и снова снился хромой паренек и снова просил Стаса. Отказать ему не было сил, и поутру Стас часто лежал в кровати, думая: а что, если он так и не найдет своего хромоножку, а если и найдет, то не поймет, что это именно он, или не узнает его имени. Такое ведь сплошь и рядом, всех опознать не получается, и процент безымянных солдат очень высок. Стасу оста-валось уповать на то, что парень знает, о чем просит, и не требует невозможного.
Лето он снова провел по брянским лесам, орудуя лопатой до щелканья в спине, греясь с ребятами-поисковиками у костра, наворачивая гречку из котелка и тушенку из банки, вскрытой ножом вместо открывашки, кормя собой остерве-нелые комариные тучи и травя байки. Осколки снарядов, обрывки колючей про-волоки, гильзы, пробитые каски, а за ними и пятеро красноармейцев такой вот был улов на последней вылазке. Вернувшись в контору, Стас разузнал про под-нятые ими солдатские останки, четверых даже опознали, у двоих отыскались родственники. Но среди этих солдат его хромого паренька снова не оказалось.
По осени Стас отправился на Смоленщину. Бабки Аксиньи давно не было на свете, дом, оставшийся ему в наследство, пришел в запустение, огород зарос сорной травой в рост. Соседям Стас говорил, что решает, продавать землю или нет, но с самим собой был честен: он не знал, зачем сюда притащился. Денег от продажи дома выручить получится немного, да и не хочется навсегда расставаться с местами, где прошло детство.
Он много и бесцельно бродил по округе, встречая старых приятелей, который стали не только родителями, но некоторые даже дедами, и никак не мог понять, почему сам он «какой-то не такой». Как будто застрявший между мирами, нигде ему покоя нет. И с женой дома не сиделось, и работу сменил на бесконечные скитания по полям, навсегда оглушенным взрывами, и непролазным чащобам, прошитым автоматной трескотней. Не такая уж большая разница между ним и всеми теми, кого он поднимал из-под земли: все неприкаянные.