А потом вдруг вспомнил бабку Аксинью. И остановился как вкопанный, так что даже корова, меланхолично жующая у оврага, поглядела на него с подо-зрением. Да ведь бабушка рассказывала! Давным-давно, только однажды, пе-ред сном, и Стасик так набегался за день, что слушал ее через густую пелену накатывающей дремы. Будто во время войны, еще беременная его мамой, она подобрала за огородами раненого немца. От мужа не было вестей, и она хотела заключить с судьбой сделку, выходить этого парня, чтобы кто-то там, за гори-зонтом, взамен помог ее мужу. Три дня она хлопотала возле раненого, но он так и не пришел в себя, - а дед так и не вернулся с войны.
В тот вечер рассказ бабки Аксиньи показался Стасу отрывком из фильма или сна, не более реальным, чем игра в войнушку. Но сейчас он вдруг осознал, что история эта правда от начала до конца. Неспроста же во сне хромой парень обитает в этой избе!
За следующие дни Стас выкосил весь бурьян на огороде и за околицей, пытаясь понять, где Аксинья закопала немца. На кладбище везти не осмелилась бы, он враг, о нем не должен был знать никто из соседей. Стало быть, где-то совсем близко. Осматривая каждый клочок земли, проходя его с металлоискателем, Стас понимал, что это поиски иголки в стоге сена: бабка наверняка похоронила парня в обычной деревенской одежде, форму сожгла, а оружие утопила в реке, чтобы обезопасить себя и не рожденного еще ребенка. Понимая тщетность сво-его занятия, он все-таки не мог успокоиться.
На пятую ночь ему снова приснился хромой парень. Впервые они стояли плечом к плечу не в доме, а за оградой, посреди кустарниковой чащи.
- Дай мне имя, - снова просил его парень. И пропал.
Вся эта история напоминала одну из баек на привале, но сейчас он сам был частью этой байки волей-неволей поверишь. На рассвете Стас оглядел приснившееся ему место. Когда-то он лакомился здесь малиной, но теперь все затянули сизые заросли дурноклена. Вооружившись топором, Стас стал вгрызаться в непролазные кусты. Он работал до обеда, не замечая пота, застилавшего глаза, не чувствуя боли в онемевших плечах. И в самой гуще зарослей все же нашел то, что искал. Крест, сгнивший почти в труху, но все-таки еще сохраняющий очертания креста. Бабка Аксинья не зарыла врага, как собаку, она пометила место его погребения, и Стас пожалел, что так и не узнал, что за человек была эта женщина. В детстве его интересовала тысяча вещей, но не она, а потом оказалось слишком поздно.
Среди костей Стас отыскал маленький почерневший медальон. Внутри ле-жал светлый локон, а на створке была выдавлена гравировка: «Вальтеру от Барби Беккер». Значит, не просто так все это снилось, значит, все-таки был хромой парень.
Он был.
Для отца он был несносным сыном, перечившим ему во всем но при этом первенцем и наследником, на которого возлагались большие чаяния. Для матери он был проказливым шалуном, которого можно поцеловать толь-ко наедине и только на ночь, чтобы - не дай Бог - не смутить. Он казался ей похожим на ангела из кирхи Святой Августины, что на Амалиенштрассе, даже несмотря на то, что на щеках уже пробивалась совсем не ангельская щетина.
Для Барбары он был всем. Болью, трепетом, холодной волнительной пусто-той в желудке, Адонисом из дома на углу, который унес с собой на Восточный фронт локон девичьих волос в медальоне и сердце целиком.
Для офицера он был толковым рядовым, который метко стрелял, никогда не жаловался, но, правда, после первой же недели боев выбросил в болото свою губную гармонику «Hohner». Отличная, между прочим, была гармоника, взды-хал офицер.
Для бабки Аксиньи он был немецким солдатом с развороченной осколком гранаты ногой, которого она нашла в зарослях малины за плетнем. Три дня он метался в жарком беспамятстве у нее на лавке за выгоревшей кумачовой занавеской.
А потом его не стало. Но остался его зов.
Стас чувствовал себя, как ищейка на охоте. Базы данных, звонки и письма, переводы на немецкий что это в сравнении с тем, что он нашел хромого парня! На шестой части земной суши он все-таки отыскал того, кто об этом просил, пусть и не сразу. Но мертвые как никто умеют ждать.
И, наконец, среди сотен Барби Беккер нашлась та самая. Дважды вдова, мать двоих детей, бабушка троих внуков. Она доживала свой век в доме престаре-лых, к счастью, полностью в своем уме, несмотря на внушительные 88 лет.
Я могу забыть, что ела на завтрак, но молодость свою помню всем на за-висть, - заверяла она его, и тогда Стас отдал ей медальон. Она охнула и замол-чала, надолго. А потом улыбнулась Стасу. Выцветшие глаза видели как будто и не его вовсе, а кого-то другого.