— Селиван, открой! — послышался за дверью его писклявый голосишко.
— Пошел ты к черту! — отозвался Селиван, продолжая с прежним энтузиазмом орудовать тряпкой.
— Ну что ты за несознательная личность, Селиван! Открой, говорю!
— Не открою.
— Открой же. Христом-богом умоляю тебя…
— Ничего, потерпишь, — злорадно ответствовал Громоздкин. — Не мог разбудить, а еще друг!
— Да меня самого кто-то за ногу стащил, а то бы… — оправдывался жалобным голосом Петенька.
Вконец отчаявшись уговорить Селивана, он стремглав помчался куда-то за казарму.
Вслед за Рябовым к месту, в коем прочно закрепился Селиван, подошел Ванька Сыч. Несмотря на то, что Сыч пользовался у Громоздкина большим авторитетом, чем Петенька Рябов, его переговоры с Громоздкиным также не увенчались успехом.
— Ну и человек! — крикнул Сыч, поспешно двинувшись в том же направлении, что и Петенька Рябов.
Громоздкин же не торопясь завершил работу и, гордый и неприступный, не взглянув даже на ожидавших этой минуты солдат, четким шагом направился в казарму, откуда тотчас же донесся его глуховатый, как бы придавленный чем-то тяжелым бас:
— Товарищ старшина! Рядовой Громоздкин ваше приказание выполнил!
— Добре. Умывайся — и в строй!
После завтрака, показавшегося новичкам необычайно вкусным, они отправились на занятия, как выразился Добудько. Ребята хоть и не служили раньше в армии, но, в общем-то, были достаточно осведомлены, что представляют собой занятия в воинских подразделениях. Это либо обучение строевым навыкам, либо разборка и сборка оружия, либо стрельбы, либо тактическая подготовка: окапывание, переползание, короткие — обязательно почему-то стремительные — перебежки… ну и так далее. Сейчас им вручили тяжелые лопаты, а кое-кому ломы и киркомотыги; это окончательно убедило новичков в том, что они идут на окопные работы. Казалось, солдаты были недалеки от истины. Слова «окопные работы», брошенные кем-то из «карантинных» и прозвучавшие по-воински солидно и сурово, несколько ободрили ребят, в том числе и Селивана Громоздкина, который после неудачного подъема и последовавшего за ним наказания совсем было пал духом.
На пустыре, сразу же за столовой, новички остановились.
— Зараз приступим! — начал Добудько тоном, каким обычно отдают боевые приказы на оборону или наступление. — Помпохоз полка приказал нам отрыть котлован для кухонных отбросов. Ясно?
Новички угрюмо отмалчивались.
— А как же… с занятиями? — потерянно обронил Селиван.
— Оце и есть занятия. А вы как думали? — Старшина помолчал немного и затем, очевидно, для того, чтобы окончательно рассеять всякие сомнения на этот счет, авторитетно пояснил: — В армии так, хлопцы: что б мы ни делали — всё занятия.
— Уборную чистить — тоже боевые занятия? — в полном отчаянии спросил Громоздкин.
— Занятия, — совершенно серьезно подтвердил Добудько.
— А как же… — снова начал было Селиван, но тут же осекся под грозным взглядом старшины.
— Приступить к работе! — распорядился Добудько.
…Милая Екатерина Васильевна, старенькая учительница географии! Когда-то вы в теплом и светлом классе подолгу говорили своему не слишком прилежному ученику Селивану Громоздкину о поясе вечной мерзлоты, о тундре, об оленях, о карликовых березах, о ягеле, и он слушал вас, слушал и удивлялся, как вы много знаете. Не обижайтесь на своего бывшего ученика. Но он смог бы уже после первого «учебного» дня в далеком и студеном краю рассказать вам об этом самом поясе, пожалуй, нечто более значительное, потому что уже вслед за первыми ударами лопат и ломов над молодыми, упругими спинами солдат, одетых в ватные куртки, заструился летучий пар, будто дымок над виднеющимися вдали домиками и ярангами местных жителей.
А старшина Добудько предупредил:
— Це только цветики, хлопцы. Будут еще ягодки.
Сказал он эти слова добродушно, тоном человека, испытавшего и не такие житейские трудности, недаром же на его рукаве молнией сверкает шеврон да на груди — орденские планки в три ряда! И все-таки молодым солдатам они показались обидными. Что же касается Селивана, то он, кажется, окончательно решил, что старшина Добудько — недобрый человек, сухарь и вообще придира. Непонятно было только Селивану: почему это его, Добудьку, так усердно расхваливал перед новобранцами Ануфриев, один из «старичков», с которыми они встретились в день приезда?
— Перекур! — вместе с паром вырвалось из широко открытого рта Добудьки и полетело над пустырем, медленно угасая в холодном и зыбком безбрежии. — Ну как, хлопцы? — ухмыльнулся Добудько, вынимая пачку «Памира». — Умаялись?.. Ну то-то же. Это вам не биномы решать за партой.