— Чего доброго, тебя еще командиром над нами поставят, — не без зависти сказал ему Громоздкин.
— А ты как думал? Обязательно поставят! — охотно подтвердил Петенька. — Будете у меня с Сычом ходить по струнке. Я вас вымуштрую!
Не знал Петенька, что слова его окажутся пророческими: переменчивая армейская судьба уже готовила для него нечто такое, о чем он никогда всерьез и не думал.
Рота, в которой служили Громоздкин, Сыч, Рябов и Агафонов, вышла на первые учебные стрельбы из карабина.
Упражнение номер один было легким до чрезвычайности: следовало поразить тремя пулями неподвижную «грудную» мишень на щите размером 0,75×0,75 с расстояния ста метров. Однако задача осложнялась тем, что начиналась уже полярная ночь и видимость была неважной. Может быть, еще и поэтому к стрельбам готовились как к большому событию. Старшина Добудько, вернувшийся из карантина к исполнению своих прямых служебных обязанностей, расхаживал по казарме важный и торжественно строгий. Он подходил вместе с помкомвзводами и отделенными командирами к пирамидам и придирчиво осматривал оружие. Сержанты, наверное, уже в сотый раз объясняли солдатам условие стрельб. А лейтенант Ершов так и не уходил к себе в офицерское общежитие — ночевал накануне стрельб в казарме, за что получил выговор от своего «опекуна» Добудьки.
— Неправильно ты поступаешь, Андрюша. Это уж точно! — сердито ворчал старшина, когда они остались вдвоем в ротной канцелярии. — Надо больше доверять сержантам. А ты норовишь все сам зробыть за них… Ну що ты торчишь день и ночь в казарме? Думаешь, без тебя не управимось? У тебя есть помкомвзвода, отделенные. Дай им указание, а сам отдыхай или самообразованием занимайся… Нет, женить тебя треба, Андрюха. Это уж точно! Тогда хучь жинка тебя дома будет придерживать. Завтра же схожу до Ольги… От побачишь!
В комнате политпросветработы, пестрой и нарядной от множества портретов, плакатов, лозунгов и различного рода диаграмм, уже висела свежая стенгазета, целиком посвященная предстоящим стрельбам. Казалось, этого было вполне достаточно.
Однако майор Шелушенков, как всегда деловитый, провел накануне стрельб инструктивное занятие со взводными агитаторами, после чего они должны были прямо в поле, в условиях, максимально, так сказать, приближенных к боевой обстановке, призывать солдат, чтобы те стреляли только на «отлично». Шелушенкова нисколько не смущало то обстоятельство, что во время этих весьма непродолжительных стрельб агитаторам не представится такая возможность, потому что они сами солдаты и будут делать то же, что и все, то есть стрелять по мишеням. Но пропагандист был убежден, что так оно и должно быть, потому что так было всегда, и что заведено это не им, Шелушенковым, что стрельбы есть стрельбы, а «политическое мероприятие вокруг них» есть политическое мероприятие, и что никто не посмеет упрекнуть его в бездеятельности даже в том случае, если стрельбы пройдут плохо: ведь все, что зависело от него, он сделал.
Он так и сказал лейтенанту Ершову, который осторожно намекнул майору, что едва ли есть необходимость назначать беседчиков на время стрельб — ведь беседы уже проводились.
— Ваше дело, лейтенант, руководить стрельбой. А насчет политического обеспечения можете не беспокоиться. Предоставьте это мне.
— Да… Но, товарищ майор, солдатам будет не до бесед. Для этого у них в самом деле нет ни одной минуты…
— Я просил бы вас не вмешиваться, — повторил Шелушенков тверже. — Вы забываетесь, лейтенант!
— Простите. — И Ершов замолчал.
Утром полковник Лелюх, замполит Климов, пропагандист полка майор Шелушенков, командир третьей роты и командиры взводов прибыли на стрельбище. Ночью выпал снег, и десятка два солдат под руководством старшины Добудьки расчищали огневой рубеж и траншеи для показчиков мишеней.
Вскоре прибыли и сами стрелки.
Петенька Рябов был назначен показчиком и уже сидел в траншее, поглядывая оттуда, как сурок из своей норы, настороженно навострив уши, готовый в любую секунду юркнуть за насыпь, над которой возвышались шесть озябших, побуревших от мороза «грудных» мрачных фигур, выставленных под пули. Далеко слева, еле видимая, маячила пирамида, похожая на землемерную вышку. На ней стоял солдат. Временами там что-то ослепительно блестело. Вот с исходного рубежа к огневому подошла первая смена — шестеро солдат из взвода лейтенанта Ершова, среди которых был и Селиван Громоздкин. Селиван должен был стрелять в третью слева мишень. Сообразив это, Рябов попросил у старшего по укрытию разрешения контролировать именно эту мишень.