Сказав это и убедившись, что с ним согласились, Селиван скомандовал:
— Володька, вперед!
Володя стал осторожно спускаться вниз. За ним — все остальные. От воды веяло сыростью. Под ситцевую рубаху Селивана забрался воровски холодок, и по всему далеко не упитанному телу пробежали противные мурашки. Селивану было страшновато, в чем он, конечно, не признался бы и самому себе. Вдруг ему показалось, что у воды блеснули два ярких зеленоватых огонька. «Волк!» — пронеслось в голове вконец оробевшего командира, и он едва удержался, чтобы не вскрикнуть. «Какие могут быть тут волки?» — подумал он и, опередив адъютанта, решительно приблизился к воде, на которой покачивались, просочившись сквозь нависшие над рекой ветви деревьев, отраженные кусочки луны. Вдоль реки синим огоньком сверкнула спугнутая ребятами нарядная и длинноклювая птица-рыболов. Разбуженная ее пронзительным криком, неподалеку поднялась дикая утка. Звонко зашлепали в воду промышлявшие на берегу лягушки. По глянцевитой агатовой глади реки, дробя и разгоняя лунные блики, во все стороны побежала рябь.
Ребята быстро извлекли из кустов большое корыто, из которого в зимнее время кормят скотину, а осенью в таком корыте рубят капусту перед тем, как уложить ее для засола в кадки. Его еще с вечера они похитили у Настенькиной матери-вдовы и на тележке, в которой в безлошадное военное время возили хворост из лесу, доставили сюда, к речке.
Первым Володя перевозил командира. Длинным шестом адъютант упирался в дно реки, и корыто медленно скользило по воде. Сначала все шло хорошо. Но Селиван стал поторапливать Володю и этим чуть было не погубил все дело. Исполнительный адъютант приналег на шест и засадил его на полметра в вязкое дно реки. А когда стал вытаскивать обратно, потерял равновесие.
Жалкий дредноут накренился, хлебнул изрядную дозу воды и, к ужасу ребят, начал погружаться.
Разведчики кинулись в воду. Быстро достигли того берега.
— Ну замолчи, не хнычь, Володька! — уговаривал командир мелко дрожавшего и перестукивавшего зубами такого же тощего, как и он сам, Володю Гришина, который долго не мог успокоиться после кораблекрушения. — На войне, тятька рассказывал, не такое еще бывало…
Но в голосе командира что-то не чувствовалось прежней твердости: мысль, что за утерянное корыто (его унесло вниз по течению) придется держать ответ перед Настенькиной матерью, подействовала на него удручающе. Поубавилось воинственного пылу и у разведчиков, сиротливо примолкших на другом берегу реки и уже всерьез подумывавших, не дать ли стрекача домой. И не пригрози им Селиван судом «военного трибунала», они бы наверняка привели в исполнение свой тайный замысел.
— Позор тому, кто сбежит от меня! — на всякий случай предупредил своих сподвижников Селиван, когда все собрались на том берегу; два разведчика форсировали реку вплавь, оставив штаны и рубахи на прежнем месте, и теперь дрожали, как щенята, не то от страха, не то от ночной прохлады, не то от комариных укусов, скорее же — от всего этого одновременно.
Разбившись на две группы, ребята двинулись в направлении лесникова дома. Еще издали они увидели мелькавшие сквозь кусты два огонька. «Это их я принял давеча за волка», — подумал успокоившийся наконец Селиван.
Незаметно подкрались к самому палисаднику и убедились, что Данилыч еще и не собирается спать. Положив на колени хомут, он чинил его, ловко орудуя толстой «хомутной» иголкой, а Петенька Рябов сидел рядом и мешал старику. Разведчики притаились, выжидая, когда Петенька выйдет во двор, где гремел ошейником спущенный на ночь Тигран.
Командир с горечью констатировал, что приготовленный им на худой конец кусок хлеба после кораблекрушения превратился в его кармане в липкое противное месиво. Вся надежда теперь была на шест, предусмотрительно захваченный Селиваном на реке. Однако и шест не помог. Заслышав возню у забора, пес со страшным рычанием ринулся на Громоздкина. И не подоспей Данилыч, заслышавший шум во дворе, дела бы кончились совсем худо для отчаянного военачальника и его голого войска. Сейчас же они отделались небольшим испугом да легкой экзекуцией, которой подверг Данилыч их нагие спины да зады с помощью крапивы. Хуже получилось потом, когда бойцы разошлись по домам: там посрамление отважного Селиванова отряда было полное, о чем вот сейчас, много лет спустя, почему-то вспомнил Селиван, лежа на холодном, искрящемся снегу в этом суровом краю, далеко-далеко от родной своей Волгушевки.
К нему подошел лейтенант Ершов.
— Громоздкин, встать!
Селиван поднял голову и вздрогнул, не узнав командира взвода. Обычно добрый с солдатами и заботливый, лейтенант стоял сейчас сердитый, темные глаза его яростно блестели — теперь это действительно был ерш, хотя внешним обличьем своим долговязый офицер меньше всего напоминал эту невзрачную рыбешку. Громоздкин быстро вскочил на ноги и стоял перед командиром, вытянув напряженные руки по швам и ожидая взыскания. Но лейтенант ничего не сказал больше, только посмотрел в Селивановы глаза, а затем так же молча отошел прочь. Громоздкину было бы в сто раз легче, если б офицер тотчас же наказал его.