Рано или поздно беседа переходила на местные темы, на дела стройки. И это была уже не беседа, а скорее летучее производственное совещание. Одни нещадно ругали начальника снабжения Богдашкина за плохое обеспечение бригад материалами, другие сетовали на то, что «старикам», то есть кадровым бригадам, «с жирком» закрывают наряды, третьи возмущались работой механизаторов — часто приходится из-за них простаивать. Из-за транспорта тоже. И опять Быстрову приходилось вытаскивать записную книжку.
Сегодня, в самый разгар такого производственного диспута, раздался вдруг возмущенный голос Аркадия Удальцова:
— Ребята, ну что это за мода у нас появилась: как Алексей Федорович в поселок, так мы его атакуем производственными дрязгами? Предлагаю прекратить. Придет завтра на участки, и все выясните.
— Да, доберешься до него на участке. Окружат прорабы, бригадиры, не до нас.
Но Аркадий не унимался:
— Ну так вот что, товарищи. Если не прекратите мучить парторга своими бригадными неурядицами, через пять минут здесь погаснет свет.
Быстров рассмеялся вместе со всеми и успокоил ребят:
— Ничего, продолжайте. Страниц в моем блокноте еще много.
Но то ли все-таки из-за Аркадия, то ли потому, что все главное было уже сказано, разговор принял другое направление.
Сегодня многие смотрели по телевидению выступления московских поэтов. Костя Зайкин сокрушенно пожаловался:
— Черт его знает. Может, я глуп, ребята, но многие стихи, честное слово, не понял.
Кто-то из ребят с ехидцей тут же ответил:
— В излишних умственных способностях тебя, конечно, не заподозришь. Это факт общеизвестный. Но что касается некоторых сегодняшних шедевров, можешь быть спокоен — не понял их не только ты.
Костя, не обратив внимания на колкость, продолжал:
— Помните, один мрачный лохматый парень, вроде нашего Хомякова, прочитал: иссиня-черные линии, спиралью вилась пурга, цвели вызывающе лилии и пахли асфальтом луга… Каково?
— А почему это вас удивляет? Поэт так видит жизнь, такое у него художественное восприятие окружающего мира. Не обязан же он писать о том, что дважды два — четыре. Это и без него все знают. — Удальцов говорил без тени улыбки, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.
Зайкин нетерпеливо махнул рукой:
— Неужели весь этот набор слов ты принимаешь за поэзию?
— Я не знаток поэзии, но мне выступления понравились. Все от сердца, искренне.
Горячо заговорила Катя Завьялова:
— Там одна девушка читала. Чудесные стихи.
В настоящем грядущим живешь
Налегке, как на временной даче.
Все о чем-то мечтаешь и ждешь,
Веришь: в будущем будет иначе.
Только время так долго не ждет.
Всем известно, что жизнь быстротечна.
И грядущее тоже пройдет,
Лишь одно ожидание вечно…
Зайкин с усмешкой заметил:
— Смотрите, даже наизусть запомнила. Ладно, тебе, Катя, эту восторженность мы, так и быть, простим. Из уважения к романтической, мечтательной натуре.
Катя сердито ответила:
— Моя натура тебя, товарищ Зайкин, между прочим, совершенно не касается. А стихи… так их надо слушать, не загибая пальцы, — это, мол, хорошо, это средне, это плохо. Сердцем их надо слушать, сердцем. А у некоторых, скажем прямо, так не получается.
Зарубин промолвил:
— Катя, что же ты так обиделась?
— Ничуть я не обиделась. Хорошие же стихи. И натура моя тут ни при чем.
Быстров долго слушал, не вмешиваясь. Потом сказал:
— По-моему, некоторые из вас очень уж категоричны. Я тоже видел эту передачу. Согласен, далеко не все стихи были шедеврами. Немало было заумного. Но ведь это молодые поэты, ваши сверстники, и они тоже свои пути ищут. Может, пригласить их к нам?
Кто-то усомнился:
— Как же, вытащишь их!
Ему возразил Зайкин:
— Вот это уж ты зря. Стихи они пишут не всегда удачные и, по-моему, даже больше неудачные, но встречаться с читателями любят.
Удальцов загорелся:
— Правильно, давайте потревожим их там, на Олимпе. И еще художников бы пригласить.
— За это берусь я.
Это был голос Валерия Хомякова, который только что подошел и стоял чуть в сторонке в окружении своих верных сподвижников с гитарой под мышкой.
— Видите, — проговорил Быстров, обращаясь к Зарубину и Удальцову, — не зря я всегда Снегову говорю: помощников у вас сколько угодно.
Зарубин предложил Хомякову:
— Зайди, Валерий, завтра в комитет. Договоримся, как действовать.
— Ну вот, уже бюрократизм. Зайди в комитет, напиши бумагу. Потом, если что не так, тебе и выговорешник.
Видя, что его шутка не нашла поддержки, Валерий проговорил успокаивающе:
— Ладно, зайду. Надо же получить ценные руководящие указания.
— Алексей Федорович, — начал вдруг Удальцов, — вы ведь недавно из Болгарии. Рассказали бы нам. Страна, говорят, очень интересная.
Быстров, врасплох застигнутый этой просьбой, немного растерялся и спросил:
— А что же вам рассказать? О чем?
Он мысленно перенесся в шумные Кремиковцы, вспомнил солнечную Софию, золотые купола Александра Невского, контуры величественного памятника Советской Армии, строгое здание Софийского университета, парки, скверы, цветники…
— Да что хотите. Вы там на стройке работали?
— Да. Кремиковицкий металлургический комбинат строили.
— И что же, масштабы не меньше наших? — спросил Зайкин.
Он очень ревностно относился к престижу «Химстроя», в его записную книжку были тщательно занесены объемы работ по всем крупнейшим стройкам: по Братской и Усть-Илимской ГЭС, по Орско-Халиловскому комбинату и Ангаро-Усольскому химическому комплексу. И все это — в сравнении с «Химстроем».
Быстров понимающе улыбнулся.
— Ну, может, немного и поменьше, чем наш «Химстрой», но комбинат огромный. — Помолчав, задумчиво продолжал: — К северу от Софии, у подножья горного хребта Стара Планина, прилепилось небольшое село Кремиковцы. Ничем оно не было примечательно, жили скромно, не претендуя на историческую известность. Но оказалось, что отроги гор здесь богаты рудой, и о маленьком селе скоро узнала вся Болгария. Теперь там коксохимический завод, доменные печи, обогатительная фабрика, огромный открытый карьер, теплоцентраль. Целый металлургический комплекс. Болгарские комсомольцы там поработали немало. Комбинат создан руками молодежи. Да и не только этот комбинат. Дунайский комплекс, Марица-вторая…
И опять вопросы, вопросы, вопросы…
Наконец Быстров поднялся.
— Ну, на сегодня, ребята, хватит, а то я до дому не доберусь.
Провожали его к автобусу целой гурьбой. Быстров, обратившись к Виктору, спросил:
— Вы что, Зарубин, приуныли?
Костя Зайкин сразу встрял в разговор и с глубоким вздохом объявил:
— Влюблен он, Алексей Федорович.
— Влюблен? А почему же такой унылый вид? Любовь, как известно, окрыляет.
— Не слушайте вы его, Алексей Федорович, — с досадой отмахнулся Зарубин. — Вы что, Зайкина не знаете? На обратном пути я ему разъясню кое-что.
Костя завопил:
— Вы слышите, ребята? Чур, вместе с Зарубиным не возвращаюсь. И если что со мной стрясется — знайте, это месть бригадира.
Автобус тронулся.
Перебрасываясь шутками, подтрунивая друг над другом, ребята вернулись в поселок.