У «Прометея» было еще людно. Костя притащил сюда свой знаменитый аккордеон, подсунул его Зарубину.
Виктор заиграл одну из своих любимых песен. Она всегда глубоко трогала и волновала его. Несколько голосов подхватили:
Когда умчат тебя составы
За сотни верст, в далекий край.
Не забывай родной заставы,
Своих друзей не забывай…
Потом кто-то затянул другую, а Виктор, улучив момент, выскользнул из круга. Ему хотелось остаться одному. Песня многое напомнила…
Быстров не ошибся, заметив состояние Зарубина. С ним действительно творилось что-то странное. Бывало так, что в самый веселый момент он вдруг внезапно задумывался, замыкался в себе, и растормошить его тогда было уже невозможно. Ребята из бригады пришли к выводу, что у бригадира сердечные неприятности. Однако сам Виктор об этом никогда не говорил, а расспрашивать они не решались. Только Костя Зайкин, который за последнее время все больше привязывался к Виктору, кажется, знал настоящую причину этого настроения бригадира.
Костя старался чаще быть около Виктора, пытался расшевелить его. Вот и сейчас он догнал Зарубина, осторожно дотронулся до плеча:
— Ты, старче, на меня, наверно, обиделся? Извини. Зря я, конечно, Быстрову-то насчет тебя ляпнул.
Виктор успокоил Костю:
— Ничего особенного. Он же понял, что это шутка.
Костя с неприкрытой тревогой в голосе произнес:
— В каждой шутке есть доля правды. Ты, Витя, если что — скажи нам, мы все сделаем, что можем. Ребята за тебя очень переживают.
Виктор нащупал в темноте руку Кости и легонько пожал ее, но ничего не ответил.
Видя, что Виктор не хочет говорить на эту тему, Костя решил хоть немного развеселить его.
— Хочешь, расскажу тебе потрясающую историю? — предложил он.
— Валяй. Только ведь ты врать горазд.
— Это что, всерьез или нарочно?
Зарубин, легонько хлопнув Костю по плечу, усмехнулся:
— Будто сам не знаешь?
Костя очень любил рассказывать «выдающиеся истории» из своей жизни. Тематика их была удивительно разнообразной: и случаи на работе, и охотничьи небылицы, и любовные похождения, которых, по словам Зайкина, было у него множество.
Ребята к рассказам Кости относились недоверчиво, но слушали их тем не менее с интересом: рассказывать он умел. Копировал героев своих историй, подражал их мимике, интонациям.
— Это произошло со мной в Новороссийске. Жил я там некоторое время. Как-то решили мы с ребятами погулять на взморье. Поехали. Ну, искупались, выпили малость. И замешкался я около какой-то палатки. А почему замешкался? Подошла, понимаешь, к этой палатке группа местных ребят и девчат. И одна из них такая, что я просто обомлел. Тоненькая, стройненькая, с целой копной каштановых волос. А глаза — будто вода в нашем Лебяжьем. В общем редкая девчонка. Я так и прирос к месту. Топчусь около, язык отнялся, бормочу что-то невразумительное. Да. Потом осмелел, нашелся. Слово за слово, беседа завязалась у крестьян, как писал Демьян Бедный. Отошли от палатки. Я ей свои восторги про морской пейзаж излагаю, про свою кочующую жизнь забросил пару фраз. Хотелось бы, дескать, эти чудесные края изучить с помощью местных культурных сил. Она ничего, вроде бы даже соглашается пополнить мои краеведческие познания. И тут догоняют нас какие-то парни. Один здоровенный такой верзила берет меня под руку, понимаешь, берет так, что с земли приподнял, показывает кулачище и спрашивает:
— Такое ты нюхал?
— Не приходилось, говорю. И не собираюсь знакомиться с этим предметом. Сказав это, делаю скользящий шаг влево-вперед. И верзила получает молниеносный удар левой снизу. Ну, конечно, он брык на землю. Как сноп от ветра. Его приятели на меня. Что там было…
Но что там было, Зарубину в этот раз услышать не пришлось. Навстречу шли какие-то две девушки.
— Кто это может быть? — озадаченно спросил Костя, вглядываясь в темноту.
— Свои, свои, не бойся, Костя, — проговорил удивительно знакомый голос.
— А, теперь понятно. По голосу слышу — Завьялова.
Девушки подошли ближе. Это была действительно Катя и с ней Таня Казакова. Зарубин удивленно спросил:
— Таня? Как вы в наших краях оказались?
— А что ж тут особенного? Собралась вот к девушкам. Нравится мне здесь.
— Может, переселитесь?
— Не разрешат. Скажут, к «Химстрою» отношения не имею.
— Пойдемте вместе, будем слушать Зайкина. Тысяча и одна ночь. Продолжай, Костя.
Но Костя молчал, насвистывая какой-то легкомысленный мотив.
— Ну, что же ты молчишь?
Зайкин, помедлив, с расстановкой ответил:
— Не каждый вопрос можно обсуждать со всем поселком. Переменим тему разговора.
Зарубин рассмеялся.
— Государственная тайна, да?
— Хоть и не государственная, но тайна. Там пойдут такие события, что просто жуть. Дорасскажу в другой раз. Сейчас тебе не до этого.
Ходили и болтали о разных разностях, наверное, с час. Потом Костя и Катя пошли обратно, к поселку, откуда слышалась музыка. Зарубин и Таня направились к берегу озера.
Разговор между ними то шел оживленно, то затухал. Они не были близко знакомы, хотя и виделись часто: на воскресниках, на вечерах, на совещаниях в МК комсомола, когда обсуждались дела, связанные с помощью «Химстрою». Таня думала, что они с Катей, кажется, не очень вовремя ворвались в уединенную прогулку друзей, и потому не обижалась на эти длительные паузы в разговоре. А у Виктора действительно было не очень-то весело на душе…
Время стирает остроту переживаний, лечит самые тяжелые раны. Но потеря первой любви — большое и серьезное испытание. Выдержишь ли ты его, Виктор Зарубин? Сумеешь ли взять себя в руки, устоишь ли перед искушением, бросив все, податься в свои родные Пески?
Вот уже несколько месяцев от Вали не было писем. Письма от друзей приходят, но ничего утешительного в них нет. Один писал, что все у них в Песках нормально, но так как Валентина показывается почему-то редко — видимо, увлеклась учебой, — то сообщить о ней ничего не может. Другой толковал что-то о взбалмошности песковских девчонок. Третий этой темы вообще не касался.
Со стороны поселка раздалась громкая песня. Таня сказала:
— У вас здесь не заскучаешь.
— Да, это верно. У нас скучать не любят. Ребята такие, что расшевелят хоть кого.
— Только вот бригадира Зарубина расшевелить не могут. Может, он влюблен, а?
— Костя только что высказал это предположение Быстрову.
— Быстрову? А он здесь?
— Недавно уехал.
— А может быть, Зайкин и впрямь недалек от истины? На стройке усиленно поговаривают об этом. У нас, мол, свой Чайльд-Гарольд появился.
Зарубин рассмеялся.
— Ну какой из меня Чайльд-Гарольд? Да и девчат, думаю, интересуют больше современные герои.
— Нет, представьте себе, и в наше время поэтическая меланхолия может тронуть женское сердце.
— Скучаю, Таня. По друзьям, по родным местам.
Помолчав, Таня спросила:
— Ну, а как чувствует себя товарищ Быстров?
Зарубин удивился.
— А что это вы вдруг им заинтересовались?
Слегка замешкавшись, Таня ответила:
— Была я на днях у Снеговых. Анатолий и Надя только о нем весь вечер и говорили. Какой он умный, какой серьезный, какой душевный. Невольно заинтересовали.
Виктор сказал просто:
— Что же, я могу подписаться под всеми этими определениями. Алексей Федорович действительно такой. Немного прошло времени, как все мы на стройке, а среди ребят он свой, будто всю жизнь знакомы. Когда что-то не выходит, обидел кто или просто на душе кошки скребут, все к нему идут. И сказать-то порой ничего не скажет, а уходишь с иным чувством. У нас в комитете этого пока нет. Не умеем мы так…
Таня задумалась.
— А отец почему-то не любит его…
Зарубин ничего не ответил.
Долго молчали. Потом Таня осторожно тронула Виктора за руку и проговорила:
— А о себе вы так ничего и не рассказали.
— О себе? А что рассказывать? Ей-богу, самая обычная биография. Ничего примечательного. Есть такое село Пески. Учился там, работал. Приехал сюда. Вот и вся биография.