— Это я часто себе в утешенье повторяю.
— Как Зина?
— Работает в исполкоме. Приемом населения заведует. Дело хлопотное, ответственное. Домой приходит усталая и отыгрывается, конечно, на мне. Все, понимаешь, за бесхозяйственность критикует. «Если бы, — говорит, — не взяла тебя в мужья, пропал бы совсем». И такой я и сякой. «Даже, — говорит, — гвоздь толком забить не умеешь». Верно, хозяйской хватки у меня нет. Так что всем верховодит она. Живу надеждой, что вот Ленька подрастет, тогда возьмем ее в ежовые рукавицы.
Быстров заметил, как, заговорив о сыне, Яша сразу преобразился.
— Всего пятый год парню, а все-все понимает, стервец! Тут на днях прихожу домой, а он, полусонный совсем, спрашивает: «Ты почему долго не приходил? Опять с музой шуры-муры крутил?» Это уж, конечно, Зинкины слова.
Быстров рассмеялся.
— А как с ними, с музами-то? Все в дружбе?
— Помаленьку, — смущенно ответил Бутенко. — Есть некоторые итоги. Скромные, правда…
И Яша достал из кармана тоненькую книжку в голубой глянцевитой обложке, посмотрел на нее влюбленно и протянул Алексею.
— Вот. Авторский экземпляр.
Быстров бережно взял книжечку, долго разглядывал ее, затем прочел вслух: «Яков Бутенко. Весенняя капель. Стихи».
Как-то удивительно тепло стало на душе у Алексея. Он ведь знал, как трепетно относится Яша к своему поэтическому труду, сколько сил и сердца вложено в эти страницы…
— Поздравляю тебя, Яша, от души поздравляю.
— Да ну, чего там…
— А как же? Тысячи тонн словесной руды единого слова ради. Так, кажется, Маяковский говорил?
— Точно, — тихо ответил Яша и потянулся, чтобы взять книжку.
— Отбираешь?
— Нет, надписать хочу.
Яша протер платком очки, торопливо надел их и стал что-то писать на титульном листе. Алексей с каким-то особым чувством вглядывался в друга. Завод, ребят, с которыми работал, Алексей вспоминал часто. А сейчас Яша будто принес с собой родные запахи «Октября». Алексею показалось на какое-то мгновенье, что он вновь там, в заводском комсомольском комитете, а Яша Бутенко пришел с макетом очередного номера заводской многотиражки.
Яша облегченно вздохнул и, сняв очки, подслеповато поглядывая на Алексея, протянул сборник.
— Вот, готово.
Алексей прочел вполголоса: «Алеше Быстрову… Другу чудесных комсомольских годов. Яков Бутенко».
— Спасибо, Яша. О, тут еще и стихи.
— Экспромт, и не из выдающихся, так что не очень придирайся, — предупредил Бутенко.
— Ладно, ладно, не скромничай, — добродушно улыбнулся Алексей.
Пройдут года, совсем мы поседеем,
Несется время, кудри серебря,
Но сердцем, сердцем мы не постареем,
Кто рос в цехах родного «Октября».
— Черт полосатый! Здорово, честное слово, здорово!
— Захвалишь ты меня. Возомню, что я действительно с Парнаса, — довольно и широко улыбнулся Яша.
…Заводские и зареченские дела Яша знал в подробностях и на рассказы не скупился. А Алексей все расспрашивал.
— Павлик Орлов? Его забрали в НИИ. Начальник производственных мастерских. Рыбехин? Глобус-то наш? Кандидат наук. Говорят, докторскую готовит. А вот где Крутилин — не знаю.
— Наше начальство — заместитель начальника главка, — ответил Быстров.
— Да что ты? Жив, значит, курилка.
— Жив, да еще как!
Яша ждал, что вот сейчас, раз уж зашел разговор о Крутилине, Алексей спросит, заговорит о Лене. Но он не спрашивал. Тогда Яша, не глядя на Алексея, тихо спросил:
— Лена с ним?
— С ним.
Алексей не спеша перелистывал Яшину книжку. Он был спокоен, совершенно спокоен, только пальцы, перебиравшие страницы, чуть заметно дрожали. Отложив книжку в сторону, поднял глаза на Яшу:
— Давно не видел ее…
— Ну, а о Громове ты, конечно, слышал?
— Да, да. Дипломатом стал. Уверен, что посол из него настоящий получился. Жалею, что мало с ним поработать пришлось. Чудесный человечище. Очень они с Луговым схожи.
— А с Семеном Михайловичем давно виделись?
— Собираюсь на завод, да все никак.
Яша опять стал рассказывать.
— На заводе-то он вроде внештатного партийного папаши. В цехах, парткоме, завкоме, дирекции — у всех к нему дела, везде только и слышно: это с Семеном Михайловичем посоветоваться, об этом давайте у Лугового спросим, тут без Семена Михайловича не обойтись…
— Седьмой десяток идет, а не сдается. Вот что значит закалка, — в раздумье проговорил Быстров. — Попадало мне от него будь здоров как. Даже сейчас я его, по совести говоря, чуток побаиваюсь. А ближе и роднее его, кажется, человека нет.
Яша посмотрел на Быстрова. Немало времени прошло. Семь лет. Перед ним сидел уже не тот Алеша Быстров, что был заводилой на молодежных вечерах, постоянно воевал с начальниками цехов за невнимание к его комсомолятам, с незадачливыми горкомовцами. Видимо, не легкими были эти годы. У Быстрова уже чуть-чуть серебрились виски, белесые пряди пестрили черную шевелюру. Но глаза были все те же — задорные, цепкие и порой с той же лукавинкой и смешинкой. Открытая и добродушная улыбка и все та же быстровская сдержанность.
— А ты трудишься все так же? И день и ночь?
— Положим, не всегда день и ночь, но дел хватает. Хозяйство беспокойное.
Алексей подошел к окну, поманил Яшу.
— Взгляни. Такое не часто увидишь.
На участках шла пересмена. Замолк надсадный рев МАЗов, замерли ненасытные экскаваторы, не слышалось уханья сваебойных копров, шелестящей воркотни транспортеров. Только прожекторы ни на минуту не закрывали свои пронзительно-слепящие глаза. Их вахта кончится лишь с рассветом. Картина даже смолкнувшей на время стройки была довольно впечатляющей.
Посмотрев на часы, Алексей заметил:
— Через двадцать минут эта тишина кончится. — Отвечая словам Яши и своим мыслям, сказал:
— Тележка нелегкая, что и говорить. Но… зато интересно. Очень.
— Но вид твой мне не нравится, парторг «Химстроя».
— Бутенко! Ты стал ворчлив, как моя мамаша.
— Как они там у тебя? Серегу я как-то видел. Вымахал будь здоров.
— Да, ростом и силенкой бог не обидел. На днях мне говорит: «Ты, браток, жениться-то думаешь? А то меня задерживаешь». Каков?
— А ты что хочешь, чтобы он по твоим стопам пошел, седых волос дожидался? — шутливо подзадорил Яша. — Между прочим, недавно я присутствовал при одном занятном разговоре о тебе.
— Это еще по какому поводу?
— Ты дочку Казакова знаешь?
— Таню? Немного знаю.
Алексей насторожился. Он никак не предполагал, что их отношения (да и можно ли назвать «отношениями» два-три коротких разговора) стали предметом чьего-либо внимания. И хотя Быстров хорошо знал Яшу, был уверен, что при нем были исключены какие бы то ни было плоские шутки и намеки, разговор этот застал его врасплох и вызвал почему-то неприятный осадок.
Яша сразу заметил это:
— Извини, может, я зря. Не будем об этом.
Алексей миролюбиво сказал:
— Ну ладно, ладно, говори, раз уж начал.
— Да ничего особенного. Они ведь с Зиной приятельницы. Были мы как-то у них. Так вот Таня настойчиво интересовалась твоей персоной.
Быстров промолчал. А Яша, хмурясь, взглянул на него и спросил:
— А как сам Казаков? Что за человек?
Быстров неопределенно пожал плечами.
— Пока сказать не берусь. Кажется, не глуп, опытен в делах. Но пуда соли я еще с ним не съел.
— Послушал бы, как он толкует со своими друзьями-приятелями. Завистливые словечки, злорадные намеки, какие-то взаимопонимающие взгляды.
— Да. Пора бы мне поближе знать его, да и не только его. Времени, времени, Яша, вот чего мне недостает.
…Когда шли к станции, разговорились опять о заводских и зареченских делах. Но вот, посмотрев на темное, все в звездах небо, Яша, как и раньше, внезапно перешел на совсем другую тему:
— На днях попалась мне занятная брошюрка по астрономии. До последнего времени величайшей из известных звезд считалась Эпсилон в созвездии Возничего. Ее диаметр в три тысячи раз больше диаметра Солнца. Оказывается, однако, что этот самый Эпсилон ничтожный карлик по сравнению со звездой Альфа в созвездии Геркулеса. Диаметр этой звезды в двести тысяч раз больше диаметра Солнца. Если бы можно было совершить путешествие вдоль экватора этой звезды на реактивном самолете, то на это потребовалось бы восемьдесят тысяч лет. Когда луч света, отражающийся сейчас в зеркалах телескопов, оставил эту звезду, на Земле была еще эпоха раннего средневековья.