Снегов вздохнул.
— Ну вот и вы тоже не удержались, чтобы не прочесть мне лекцию, не разъяснить мои так называемые заблуждения. А я думал, что вы-то уж поймете меня. Что ж, видимо, не в свои сани сел Анатолий Снегов. Задачу комсорга ЦК на «Химстрое» я представлял себе несколько иначе.
Быстров, прищурясь, с улыбкой заметил:
— А что, для комсорга ЦК есть какие-то особые задачи? С людьми работать — вот наш с вами долг и обязанность.
— А я и работаю с ними. Но понимаете, в няньки я все-таки не гожусь. С соской к каждому бегать не могу. Из коротких штанишек начинающего комсомольского работника я уже вырос. Может, кто другой и бегал бы, а я не буду. И прежде всего потому, что считаю это нецелесообразным. Так что извините, но я не согласен с вами. Ребята ошибаются потому, что неопытны, а вы, видимо, потому, что на вас давит груз прошлых лет.
Снегов встал. Лицо его горело, он вытирал платком вспотевшие от волнения руки. Где-то в глубине души упрекал себя за то, что так резко говорил с Быстровым, но, почувствовав, что тот берет сторону ребят, не мог себя сдержать.
— Ну что ж, если я ошибся, то буду только рад этому, — спокойно ответил Быстров. И добавил, как давно обдуманное и решенное: — На днях мы с вами поедем в ЦК комсомола. Проясним наши споры. Да и помощи попросим. А то шефы что-то редкие гости на «Химстрое».
— Что ж, давайте съездим. Хотя мне все и так ясно.
Быстров сумрачно посмотрел на него:
— Завидую тебе, Анатолий. А вот у меня такой ясности, к сожалению, нет.
Глава XX. Под родными крышами
Как-то утром, к удивлению Натальи Федоровны, Алексей не встал, как обычно, рано. Было слышно, как Сергей возится в своей комнатушке с гантелями; вот и Старозаводская вся проснулась, кое-кто уже идет на работу, а старший все валяется в постели. Наталья Федоровна постучала в комнату:
— Ты что, Алеша, прохлаждаешься? Или захворал?
— Нет, нет, все в порядке. Просто хочу сегодня на завод сходить. Как там Серега? Встал, собирается?
— Встал. Красоту наводит. Пожури его, по полчаса у зеркала возится. Будто девка на выданье.
Когда Алексей вышел, Наталья Федоровна хлопотала в кухне. Он посмотрел на мать, и сердце у него горестно сжалось. Дома Алексей бывал редко и помалу и не замечал, как неумолимо старела мать. Когда-то полная, широкоплечая женщина стала худенькой и легкой, ситцевый халат висел на ней, будто с чужого плеча. Но больше всего его поразило лицо: худое, желтоватое, белые, аккуратно причесанные волосы резко оттеняли его болезненную худобу. Алексей подошел к матери, взял ее морщинистую, сухую руку и приложил к щеке.
— Мама, что с тобой? Ты больна? Выглядишь неважно…
— В такие годы, сынок, всегда что-нибудь болит.
— Может быть, врача прислать? Или, хочешь, я попрошу, чтобы тебя обследовали? В нашей поликлинике чудесные доктора.
— Да нет, сынок, не беспокойся, не такая уж я плохая. А сердце-то болит у меня ты знаешь отчего.
Алексей гладил ее руку, с мягкой улыбкой смотрел на родное морщинистое лицо.
— А ты выбрось из головы свои заботы. Придет время, все встанет на свое место.
Алексей прекрасно знал, о чем сокрушается мать. Она много раз ворчливо жаловалась ему, что ей тяжело вести хозяйство, обслуживать двух таких здоровенных мужиков, что давно уже пора Алексею решить с семьей. Об этом она напоминала при каждом удобном случае.
— И почему таких, как ты, на партийных должностях держат? Я бы непутевых да неустроенных на пушечный выстрел не допускала до людских дел. Человеку четвертый десяток пошел, а он все в холостых ходит!
— Исправлюсь, честное слово, исправлюсь, мама, я уже осознал.
— Все шутишь, а я всерьез. Старая я, Алешенька, очень даже старая, умру и внуков не понянчу.
— Ничего, Серега это упущение поправит.
— А ну тебя. Непутевый ты человек, Алексей. До седых волос скоро доживешь, а ума ни на грош. Он совсем еще юнец, а ты женить хочешь.
Кое-как успокоив Наталью Федоровну, Алексей пошел к Сереге. Тот стоял у стенного зеркала, тщательно круглой щеткой холил свои упрямые быстровские волосы. Расчесывал долго, старательно, методично. Слышалось даже легкое потрескивание. Потом парень взялся за лицо. Мазал какой-то мазью, втирал, снова мазал. Алексей терпеливо наблюдал за этой процедурой. Затем спросил:
— И сколько же времени уходит у тебя на это?
Сергей, сначала не заметивший брата, смутился.
— Гигиена — мать здоровья.
— Так то гигиена, а это, извини, пижонство.
— А ты что, хочешь, чтобы я не стригся и не мылся? Чтобы зарос, как битник?
— Все хорошо в меру. Времени твоего жалко.
— Ладно, брательник. Не будем обсуждать эту тему. Пойдем завтракать, а то Федоровна, поди, уже ворчит.
— Пойдем, пойдем. Потом на завод отправимся.
— Да? Какое-нибудь дело к нам у «Химстроя»?
— Особых дел у «Химстроя» к вам нет, а у меня есть. Хочу заглянуть в цехи, старых товарищей повидать.
— Правильно, давно пора, — одобрил Сергей.
…И вот они идут на завод. Снова, как когда-то, Наталья Федоровна смотрит из окна им вслед. Но только она теперь не может издалека узнать, кто из Быстровых старший. Да, подрос, основательно подрос Серега. Он шел не как когда-то, подпрыгивая и семеня, чтобы приноровиться к шагам Алексея. Шел неторопливо и степенно, взрослый, самостоятельный человек. И шаги его были такими же широкими, уверенными и твердыми, как у старшего Быстрова.
— Здоровенные вымахали, чертяки, — предельно довольная проговорила Наталья Федоровна, неохотно отходя от окна.
А между братьями шел неторопливый, еще дома начатый разговор. Сергей рассказывал:
— Изменилось многое. Литейку расширили, компрессорную новую построили. А бытовой корпус какой отгрохали! Обязательно зайди. Души, раздевалки, дорожки, цветы. Мы даже подумываем, не организовать ли на базе этих бытовок воскресный дом отдыха.
Как и прежде, на завод торопливо шли женщины, степенно вышагивали пожилые рабочие, с шутками, смехом, громко перекликаясь — молодежь. Многие узнавали Алексея, спрашивали, где работает, как живет. Приветливо здоровались и с Сергеем. «Видно, уважают парня, — обрадованно подумал Алексей. — Если бы числился не на важном счету, сразу бы заметно было».
Вот с ними поравнялась стайка девчат. Над одной из девушек подруги начали добродушно подсмеиваться:
— Наташка, а Наташка, может, подойдешь, представишься старшему-то? Или боишься не понравиться? Вдруг не одобрит Сережкин выбор?
Алексей посмотрел в их сторону. Девчонка, над которой подшучивали, была совсем юной. Темные вьющиеся волосы, большущие синие глаза, зардевшиеся щеки. Алексей посмотрел на брата. Лицо у того было непроницаемо спокойно. И только сдвинутые брови да проступившие на скулах красные пятна выдавали его смущение.
Алексей добродушно сказал:
— Ничего, курносая только очень.
Сергей, не глядя на старшего, глуховато ответил:
— Наташка-то? Серьезная особа.
Больше Алексей ни о чем не спрашивал.
Скоро они входили в проходную завода. Алексей с волнением достал свой старенький заводской пропуск. Старик вахтер по-военному молодцевато отдал честь:
— Можете проходить, товарищ Быстров.
— А я думал, не пустите, — пошутил Алексей.
— Это как же? Быстровых — и не пропустить?
Алексей благодарно пожал старику руку. Братья вошли на территорию завода. Сергей, посмотрев на часы, заторопился.
— Думаю, гид тебе не нужен?
— Спасибо, как-нибудь обойдусь.
— Когда приедешь?
— Дня через два-три. А ты, Серега, смотри будь повнимательнее с матерью. Плоха она у нас стала.
— Знаю, — ответил Сергей и, пожав руку брата, добавил: — Привет Тане.
Пришла очередь смутиться старшему. Он хотел что-то сказать, но Сергей был уже далеко. Вот остановился, помахал рукой. Лукавая, озорная улыбка тронула губы.