Секретарь ЦК долго, с интересом вглядывался в Снегова.
— Я лично готов подписаться под любым словом этого вашего манифеста, да думаю, что и товарищи тоже… И простим товарищу Снегову, — он повернулся к Быстрову и Луговому, — и запальчивость его и горячность. В основном он сказал правильно и хорошо. Но вы ломитесь в открытую дверь, Анатолий. Современное поколение и не думало предавать забвению революционные, испытанные временем традиции. Подвиги героев — наше оружие и пример. Но не забывайте, что герои, о которых вы говорили, были предельно убежденными людьми. Именно это вело их на подвиги. Так ведь, Семен Михайлович?
Луговой напряженно слушал этот горячий спор, стараясь не пропустить ни одного слова. На вопрос секретаря ЦК он сразу же ответил:
— Безусловно. — Потом после небольшой паузы продолжал: — Был у нас в Березниках один парень, стихи писать очень любил. Неказистые были стихи, а нам нравились. И мы нередко повторяли такие его строчки:
Нам жизнь дана не для сырого тленья,
Нам путь начертан ясный и прямой,
Я не боюсь ни смерти, ни забвенья,
Раз алый шелк пылает надо мной.
Верно ведь, неплохо сказано?
— Да, сказано предельно ясно. От сердца, — согласились с Семеном Михайловичем собеседники. А он озабоченно, но мягко заметил:
— Я думаю, что Анатолий не учитывает того обстоятельства, что энтузиазм, готовность к подвигу, самоотверженность должны быть осознаны, идти от сердца и ума, от глубокого внутреннего чувства необходимости подвига. Иначе это не энтузиазм, а костер. Жаркий, трескучий, с искрами, но ненадолго.
— Вы приезжайте как-нибудь к нам, Семен Михайлович. Увидите. Равнодушных и тлеющих на «Химстрое» нет или почти нет.
— Энтузиазм — дело великое, — проговорил секретарь ЦК.
— Полностью с вами согласен, — оживился Снегов.
— Но истинный энтузиазм должен проявляться не только там, где он дает сразу ощутимые результаты, а во всей работе с молодежью. Равнодушие здесь — самый страшный бич.
Быстров во время этого разговора думал о том, как плохо он еще разбирается в людях. Вот Анатолий… Смесь ума и легкомыслия, рассудительности и упрямства. Откуда это? Заблуждение молодости? Становление характера? Ведь не юноша уже. Пора бы сформироваться. Или этими шумными сентенциями он прикрывает свою нелюбовь к черновым, обыденным делам? Но говорит-то ведь искренне, убежденно.
Секретарь ЦК расспрашивал Снегова о делах организации. Интересовался многим: на какие спектакли ходят ребята, какими танцами увлекаются, какие лекции слушают с охотой, а какие — без интереса, что читают и много ли.
Анатолий понимал, что секретарь ЦК задает эти вопросы неспроста. Улыбнулся своим мыслям: проверять решили. Ну что ж, давайте… Отвечал рассудительно, деловито, если с каким-либо ответом возникала заминка — говорил прямо, даже как бы с вызовом:
— Не знаю.
А секретарь ЦК все спрашивал, то Снегова, то Быстрова. Несколько вопросов задал Луговому, объясняя, почему задает тот или иной вопрос. Он понимал, что Семен Михайлович может и не знать нынешних молодежных проблем.
Объемистый блокнот секретаря ЦК был уже почти весь исписан. Для него эта беседа была столь же необходимой, как и для Быстрова со Снеговым. На мыслях, рассуждениях Быстрова, на нервозных, взволнованных словах Снегова, на коротких репликах Лугового он проверял себя, свои мысли, сомнения и тревоги. Не так-то много лет этому парню, а ответственность на его плечи и на плечи тех, кого комсомол избрал своими вожаками, была возложена огромная. И он никогда не пренебрегал полезным советом более опытных людей, учился у старших товарищей по партии искусству руководства людьми, от встречи с каждым человеком старался получить полезное и нужное для себя, для дела.
В кабинет вошла дежурившая в приемной девушка и вполголоса сказала:
— Вам вторично звонит Омск. Очень просят взять трубку. Что-то срочное по заводу синтетического каучука.
— Хорошо, — ответил секретарь и, извинившись перед собеседниками, потянулся к телефону.
Через несколько минут в кабинет зашел чернявый, среднего роста парень со строгим, нахмуренным взглядом. Он озабоченно обратился к секретарю ЦК:
— Простите, хочу напомнить: в пятнадцать часов заседание штаба по ударным стройкам.
— Вопросов-то у нас там много сегодня?
— О ходе мобилизации на Норильский горно-металлургический комбинат, о помощи Гомельскому суперфосфатному заводу, о работе студенческих отрядов на Барнаульском шинном… Ну, а потом представители министерств текущих вопросов поднабросают. У металлургов, химиков и бумажников особенно много их предвидится…
Секретарь ЦК долго вглядывался в настольный календарь, где у него тщательно был расписан весь день, и со вздохом проговорил:
— Понимаешь, Володя, ничего у меня не получится. В МГУ собираюсь. Проводите штаб без меня. Потом расскажешь… Кстати, поимей в виду: химики по Лисичанскому комбинату разговор поднимут. Телеграмма оттуда пришла. Надо помочь лисичанцам.
Снегов, улыбаясь, искоса поглядывал на Быстрова.
— Ну как, Алексей Федорович? То же, что и у нас, только во всесоюзном масштабе. Как видите, энтузиазм и романтика — это отнюдь не местное явление.
— А я, Анатолий, тоже за энтузиазм и романтику. Но грош цена романтике, если она застилает вам глаза и вы видите не ребят, не товарищей своих, а некую безликую массу.
— Эх, Алексей Федорович! Уважай бы я вас поменьше да не знай, что вы сами недавно в наших комсомольских штанах бегали, сказал бы я вам… Стареть вы начали, вот что. Да, да, стареть.
Луговой тронул локтем Быстрова.
— Смотри, какой шустрый у тебя помощник-то. Смельчак.
Быстров вздохнул и с улыбкой проговорил:
— Чего другого, а смелости у нас хватает. Если бы еще побольше заботы о делах насущных…
Снегов, подняв глаза на Быстрова, проговорил:
— Вы не обижайтесь, Алексей Федорович. Я ничего не хотел сказать плохого.
— Ну за что же обижаться? Факты — вещь упрямая. И в комсорги строительства я, видимо, действительно не гожусь. Но хочу тебе напомнить одну элементарную истину: упрямство и принципиальность — вещи разные.
Закончив телефонный разговор, секретарь ЦК встал, подошел к большой карте, что висела между окнами. Она светилась красными, зелеными, фиолетовыми светлячками.
— Это наши подшефные стройки: заводы, электростанции, каналы, дороги. Как видите, букет довольно большой и цветистый. Вот Западно-Сибирский металлургический комбинат, стерлитамакские химические заводы, это Соликамск, а это целлюлозно-бумажный комбинат на Селенге, красная линия — дорога Хребтовая — Усть-Илим. Это же Красноярская, Братская, Усть-Илимская ГЭС…
Секретарь старался говорить спокойно, но голос выдавал: в нем слышались довольные, горделивые нотки.
— А где же наш «Химстрой»? — ревниво спросил Снегов.
— Вот он, — и секретарь указал на ярко-красную лампочку, мигавшую недалеко от Москвы. — Объект первоочередной. Редкое заседание правительства проходит без того, чтобы о вас речь не шла.
Когда вернулись от карты к столу, секретарь ЦК потер ладонями лицо, прогоняя усталость, чуть виновато улыбнулся.
— Ну что ж, дорогие товарищи, кончать будем? Я бы рад и еще посидеть с вами, да обещал на собрании в МГУ быть. Скажу вам откровенно, разговор у нас был полезный и нужный. Эти вопросы беспокоят сейчас не только нас с вами, беспокоят они и Центральный Комитет нашей партии. Недавно там, — он кивнул в сторону здания ЦК, — довольно основательно критиковали нас за то же самое, о чем сегодня шла речь. Многие наши организации непомерно увлеклись хозяйственной работой в ущерб воспитанию молодежи. Это, к сожалению, факт, и факт бесспорный. Вот так-то, Анатолий. — И, обращаясь к нему, продолжал: — Но вы зря считаете, что вас кто-то хочет сбить с полета, что, более глубоко и энергично занявшись политической, воспитательной работой с ребятами, уйдете с главного направления. Неверно это. Прежде всего никто не предполагает, что мы совсем отойдем в сторону от насущных вопросов хозяйственной жизни. Этого никогда не будет. Но у нас с вами к этим вопросам должен быть свой подход, свое поле приложения сил. Если мы будем работать за снабженцев, за отделы кадров, если превратимся в толкачей и пробивал, то неизбежно ослабим связи с молодежью, а тогда, безусловно, ослабнет и наше влияние на нее.