Но Быстров заговорил совсем о другом, огорошив Данилина весьма странным вопросом:
— Скажите, Владислав Николаевич, много у вас денег накоплено?
Данилин удивленно поднял брови, начал медленно краснеть и с недоумением переспросил:
— Ты это что, серьезно?
— Совершенно серьезно.
— Тогда позволь тебя спросить, какое тебе дело до моих ресурсов?
— Никакого дела нет. Просто интересно знать. Сначала скажите, потом объясню.
— Ну что ж, могу сказать как на духу. Было побольше — дочь замуж выдавал недавно, поиздержался. Но тысчонка на книжке осталась. Еще рублей сто вот тут, в сейфе. Это, так сказать, сугубо личный резерв. Как говорится на мужском языке, заначка от жены.
Быстров вздохнул.
— Скажите, а у Казакова большие сбережения могут быть?
— Очень больших, думаю, нет, хотя кое-какие запасы, безусловно, имеются. Живет вдвоем с дочерью, зарплата немалая, премии. Думаю, что не бедствует.
— То, что не бедствует, знаю. Но дело не в том…
Быстров передал Данилину разговор с Таней.
Владислав Николаевич слушал молча, хмуря густые, клочкастые брови.
— История, конечно, странная, — сказал он, — но и поверить, что Казаков замешан в чем-то таком, тоже трудно. Зачем это ему? Жить, что ли, не на что? Да и возраст такой, что деньги в некоторых делах не помогут.
— Все так. Но как вы объясните их спор, скандал, угрозы Шмеля? Кстати, кто это — Шмель?
— Шмель… Шмель… Кажется, у Богдашкина есть такой работник.
— Владислав Николаевич, помните, недавно комсомольцы были у вас по поводу цемента? Вы тогда хотели разобраться что к чему. Удалось?
— Интересовался. Как я и предполагал, ничего такого особенного. Расплачиваются с долгами.
— Боюсь, что вы не очень-то разобрались во всем этом.
— Возможно. Следователь из меня липовый. Я, знаете ли, привык людям верить.
— Люди-то разные бывают, Владислав Николаевич.
— Согласен. Но прошу об одном: не делайте поспешных выводов. Очернить можно любого, а вот доброе имя восстановить…
Вечером Быстров позвонил в Каменск секретарю горкома партии и, коротко рассказав о событиях, попросил поручить проверку фактов людям потолковее.
— Дело, знаете, такое… Не хотелось бы без особых причин порочить ни людей, ни стройку.
— Не беспокойтесь, — ответил секретарь горкома. — Поручим капитану Березину. Он именно такой товарищ, какого вы хотите.
Глава XXIV. Казаков приходит в партком
Быстров понимал, что разговор с Казаковым должен состояться. Думал сам пригласить его, но не мог преодолеть какого-то внутреннего сопротивления. Когда Петр Сергеевич позвонил и сказал, что хочет зайти, Алексей лаконично ответил:
— Пожалуйста. Жду вас.
И вот Казаков перед ним. Оба чувствовали себя напряженно, не могли глядеть друг другу в глаза, долго не знали, с чего начать разговор.
Быстров злился на себя: «Что это я, будто виноват перед ним? Виноватым-то он должен себя чувствовать».
Весь следующий день после ссоры с дочерью Казакова не было на стройке. Он позвонил откуда-то из города и сказал, что до вечера будет в главке. Но назавтра, как только появился в кабинете, ему позвонил Данилин:
— Что у вас произошло?
Стараясь говорить спокойно, Казаков переспросил:
— А что такое, Владислав Николаевич?
— Ну, дома, дома что случилось? Татьяна ваша где?
— Не знаю. Ушла.
— Вот то-то и оно. Ваша дочь у Быстрова.
— Разрешите, я зайду к вам?
— Сейчас я занят, товарищи из министерства приехали. Как освобожусь — позвоню.
Известие, что Таня у Быстрова, поразило Казакова как гром среди ясного неба. Почему у Быстрова? Как она попала к нему?
Петр Сергеевич вообще был недоволен знакомством дочери с Быстровым и давно подумывал о том, как расстроить их зарождающуюся дружбу. От практических шагов его удерживали лишь некоторые чисто деловые соображения. Быстров на стройке был человеком влиятельным, и пренебрегать возможностью поддержки секретаря парткома Казаков не хотел. Вот почему, кроме едких замечаний Тане по поводу ее великовозрастных поклонников и седовласых ухажеров, он пока ничего не предпринимал. Зная, как дочь прислушивается к его мнению, Петр Сергеевич полагал, что слова его не пропадут даром и недалеко время, когда Таня сама даст от ворот поворот еще одному незадачливому вздыхателю. Но сама. Он же будет в стороне.
Что, уйдя из дома, Таня побежит к Быстрову, Петр Сергеевич не мог и предположить. Это его сейчас испугало больше всего. Ведь она могла рассказать об их ссоре. Тогда беда. Острая тревога охватила Казакова. Прямо спросить у Данилина, знает ли он что-либо и, следовательно, знает ли Быстров, он не решился. Положив трубку, Казаков обтер холодный пот со лба и нервно закурил. Вошедшему секретарю махнул рукой:
— Потом, потом.
«Что делать? Что делать? Пойти к Быстрову? Да, сейчас же, немедленно». Лихорадочно, торопливо снял трубку телефона.
И вот он сидит перед ним. Одна мысль сверлит его мозг: что знает Быстров, о чем говорила ему Татьяна?
Всю ночь после ухода приятелей и дочери Казаков не спал. Тревожные, гнетущие мысли сменялись надеждой. В конце концов он ведь в делах Шмеля и его компании впрямую не участвовал. Четверня тоже мужик с головой, воробей стреляный, на мякине его не проведешь, не продаст, не выдаст. Кому, в самом деле, придет в голову связывать какого-то Шмеля с заместителем начальника строительства? Бросьте камень на середину большого пруда. До берега дойдут лишь слабые, еле заметные волны, пошелестят в прибрежной осоке — и все… Но такие утешающие мысли держались недолго.
Все сложилось так, что предугадать события было абсолютно невозможно. Пойдет ли дальше история с этими идиотами, которые попались в Тимкове? И этот совершенно неуместный приход Шмеля. Ведь было условлено, что даже в самом крайнем случае он не должен «выходить» на Казакова. Приперся. Будто не мог передать свои дурацкие просьбы и угрозы через того же Четверню. Перепугался, идиот. А так было бы очень просто: не знаю такого, и все. Теперь же, если Татьяна рассказала Быстрову… Хороша дочка… Мало того, что целую драму устроила и из дома сбежала, того гляди еще и топить отца начала.
Все эти мысли проносились в мозгу Казакова, пока он сидел в парткоме и ждал, когда Быстров закончит разговор с Москвой. Речь шла о приезде на стройку группы иностранных студентов, которые хотели в каникулы помогать «Химстрою». Разговор затянулся. Казакову это было на руку, позволило еще и еще раз перебрать в памяти происшедшие события. Он краем глаза посматривал на часы. Время тянулось удивительно медленно. Всего двенадцать. До семнадцати еще долго, очень долго. Скорее, скорее бы они наступили. Через пять часов самолет умчит Шмеля. Так решено сегодня рано утром. Куш ему дан солидный. Год-другой просуществует безбедно. А на нем ведь сходится весь узел. Если Танька не разболтала, то все должно обойтись. Кое-кого накажут за халатность, за то, что недоглядели, как жулик на стройку пробрался, и все. Лишь бы Шмель улетучился.
Казаков вдруг представил себе ласковое Черное море, нагретую солнцем гальку, белые кружева пены на ней. Вздохнул. Неплохо бы и ему сгинуть отсюда куда-нибудь подальше, проститься с мрачными думами, не дрожать от каждого звонка, от каждого похожего на намек слова.
— Слушаю вас, Петр Сергеевич, — нарушил его размышления Быстров. Казаков встрепенулся, голос Быстрова показался ему спокойным, доброжелательным.
— Я зашел посоветоваться.
— Слушаю вас.
— Сначала хочу извиниться перед вами и поблагодарить. Вам пришлось помочь Татьяне… — Петр Сергеевич тяжело вздохнул. — Малые дети — малые заботы, вырастут — и заботы большие.
Петр Сергеевич замолчал, ожидая вопросов. Быстров, однако, тоже молчал.
Тогда Казаков, подняв на него тревожные, ищущие глаза, спросил: