— Эскулап сообщил мне о твоих травмах — и физической и психологической. Сочувствую.
— Да, придется подлечиться, ничего не попишешь.
— Правильно, здоровье — дело такое, его в магазине не купишь. Как конечности-то?
— Болят дьявольски.
— Ну ничего, пяток дней полежишь, и все пройдет. На балу по поводу окончания трассы мы такой твист выдадим, что небу жарко будет.
Хомяков, вздохнув, проговорил:
— Вряд ли. Состояние у меня такое, что…
— Да что ты, Валерий! Чего ты оробел? Не хочется мне этой процедурой заниматься, да уж ладно. — Удальцов повернулся на своем скрипучем табурете и стал стаскивать валенки.
— Зачем это? — удивился Хомяков.
— Подожди. — Он стащил один валенок, потом другой. Морщась и кряхтя, размотал на правой ноге портянку и поднял ногу. — Видишь? — Пальцы ноги у Аркадия были такие же красновато-синие, как и у Валерия. — А эта, — Удальцов показал на левую ногу, — еще хуже. Черт его знает, тоже не уберег. Только ты Ярошевичу не говори. Снадобье-то я у него взял, говорю, для ребят, мол. И знаешь, помогает. Уже лучше.
Хомяков сидел молча, а Аркадий бережно всовывал ноги в широкие валенки. Закончив эту операцию, он притопнул одной, потом другой ногой и проговорил бодро:
— Пройдет. Неделька, и все. Только мажь их, чертяк, этим снадобьем и теплее обувайся. Но несколько дней, конечно, полежи. Я сказал, чтобы к вам в палатку еще одну электропечь поставили.
Хомяков, не глядя на него, сумрачно проговорил:
— Понимаете, организм, он того, у каждого… по-своему реагирует. Я должен с московским врачом посоветоваться.
Удальцов пристально посмотрел на Валерия. Улыбка его погасла, и, вздохнув, он отчужденно проговорил:
— Московские врачи, они специалисты, конечно, настоящие. Тут спора нет.
— Значит, считаем вопрос согласованным?
— У тебя же бюллетень. Следовательно, птица ты хоть и больная, но вольная.
— Вы зря, между прочим, так, товарищ Удальцов. Дело это такое… И упрощать его нечего.
— Да чего уж проще! Все ясно как божий день.
— А вы что хотите, чтобы я тут концы отдал? — зло выдохнул Хомяков. — Покорно благодарю.
Удальцов развел руками:
— Обмен мнениями можно считать законченным в связи с полным расхождением сторон. Счастливого вояжа в столицу.
— Вернусь, вернусь, не бойтесь, — вяло проговорил Хомяков, вставая.
— Да? Вы меня успокоили. Спасибо.
Валерий не понял, шутит Удальцов или говорит серьезно. Торопливо застегнув фуфайку, он вышел из вагончика.
Когда Валерий уходил к автобусной остановке, Борис и Толя долго смотрели ему вслед. Они понимали, что Хомяков покидает не только бригаду и трассу, а покидает «Химстрой». Это не укладывалось в их сознании. Валерий Хомяков, их вожак, их кумир, драпал с трассы? Нет, это для Бориса и Толи было непостижимо.
Через несколько дней Хомяков расслабленной походкой больного человека пришел в комитет комсомола и положил на стол Зарубина длинную, мелким бисерным почерком написанную справку московской поликлиники. Из нее явствовало, что гражданин Хомяков нуждается в длительном стационарном лечении. Онемение правой конечности в силу производственной травмы, истощение нервной системы, сердечная аритмия и т. д. и т. п.
Зарубин, прочитав справку, долго удивленно смотрел на Валерия.
— Кошмар, — наконец проговорил он.
Валерий тяжко вздохнул:
— Да. Завидного мало.
Во время их разговора в комитет зашел Быстров. Увидев Хомякова, его выставленную вперед забинтованную ногу в галоше, обеспокоенно спросил:
— Хомяков, что с вами стряслось?
— Обморозил на трассе.
— Как же это? И что, очень серьезно?
Зарубин подвинул Быстрову справку. Тот читал долго и тщательно, потом с подчеркнутым удивлением проговорил:
— Страху-то сколько! И как вы до сих пор концы не отдали?
Валерий понял издевку и, покраснев, нервно проговорил:
— Вы, между прочим, зря смеетесь, товарищ Быстров. Над такими вещами не шутят.
— Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно. Слышали такое выражение?
И затем, взглянув в упор на Хомякова, раздельно и суховато спросил:
— А как же с трассой? С «Химстроем»?
Зарубин с расстановкой прочел:
…И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной. —
Помните, Хомяков?
Хомяков молчал.
Зарубин спросил Быстрова:
— Придется отпустить? Как думаете, Алексей Федорович?
— Конечно. Климат «Химстроя» таким противопоказан.
И Быстров, не глядя на Хомякова и не прощаясь, вышел из комнаты.
…Делами трассы жила вся стройка. О ходе работ справлялись в управлении, в парткоме, в комитете комсомола. Стоило руководителям стройки появиться на любом участке, в любой бригаде, их встречали неизменным вопросом: «Как там, на трассе?»
Как сводку с фронта, читали сообщения в многотиражке. Каждый день там крупными буквами на первой полосе сообщалось: «Осталось тридцать дней, двадцать, пятнадцать, десять…» День и ночь по обеим сторонам холмов, по всей линии водозабора искрились огни электросварки, клубился дым от котлов, изолировщики, измазанные, прокопченные, обертывали трубы изоляционной тканью, покрывали битумом. Монтажные краны подхватывали стальными лапами огромные лоснящиеся свитки и бережно укладывали в траншею на бетонные подушки. Сзади них шли бульдозеры, скреперы, тракторы. Они свирепо набрасывались на отвалы грунта, мяли, крошили его мерзлые комья, сдвигали в траншею. И вот была видна уже только желтая полоса выровненной земли, ярко выделявшаяся среди искрящихся белых снегов.
А под гребнем холмов, в их глубине, шла еще более напряженная, лихорадочная работа. Оттуда слышалась глухая трель отбойных молотков, стрекот транспортеров. По ним бесконечными желтоватыми ручьями текла наружу мягкая земля, образуя у подножья холмов конусообразные отвалы. Экскаваторы насыпали этот грунт в тяжко оседавшие кузова самосвалов, и те осторожно пробирались по деревянным настилам. А смонтированные в главном корпусе перегонные установки ждали окончания этой битвы. Испытание их откладывалось со дня на день — нужна была вода, много воды.
Подошел, наконец, последний день срока, установленного для окончания трассы. Но объем работ был все еще велик. Многим даже казалось, и не без основания, что отряду придется-таки просить отсрочку на три-четыре дня, а то и на всю неделю.
Бригады Мишутина и Зайкина (раньше ее называли зарубинской, теперь же только так — бригада Кости или бригада Зайкина) выходили из тоннеля лишь затем, чтобы наскоро пообедать.
Удальцов и Зарубин пришли к мишутинцам.
— Перекур, ребята! — крикнул бригадир.
Все собрались около Ефима Тимофеевича. Было видно, как устали люди: бледные, потные лица, запавшие глаза.
Любовно оглядывая ребят, Виктор спросил:
— Ну как, совсем измотались?
— Да нет, не очень.
— Осталось тридцать — тридцать пять метров, — рассматривая под слепящей электролампой чертеж, объявил Удальцов. — Как ни считай, а пара-тройка дней понадобится.
— Выходит, к сроку не управимся? — хмуро спросил Мишутин.
— Ну, два-три дня погоду не сделают.
— Может, конечно, и не сделают, а все же нехорошо.
— Что вы, Ефим Тимофеевич! — вступил в разговор Зарубин. — Поработали вы так, что у всех на стройке только и разговоров о тоннеле и ваших бригадах. И не только на стройке. Корреспонденты из Москвы житья не дают. Радиостанция «Юность» нажаловалась на нас, что к вам не подпускаем.
Удальцов предложил:
— Ефим Тимофеевич, а если сделать так: перебросим к вам и зайкинцам пару бригад в помощь? Тогда управимся.
Вся бригада недовольно зашумела. Мишутин в раздумье проговорил: