Глядя сейчас на этот строгий мрамор с белым барельефом, не хотелось верить, что этого парня уже нет в живых. Но строгие слова напоминали о непоправимом: «Константину Зайкину, героически погибшему при штурме водозаборной трассы».
Торжественно-траурная мелодия наполнила площадь. И снова воцарилась тишина.
Но вот в репродукторе опять раздался голос Быстрова. Он был еще мрачен, этот голос, суров, в нем еще звучали нотки скорби, однако постепенно он обретал спокойно-деловитый тон. Жизнь шла своим чередом. Она не останавливалась ни на минуту. Люди стали вслушиваться в слова парторга.
Надя Рощина стояла в тесном окружении юношей и девушек и все глядела и глядела на белый барельеф. Первая, самая мучительно-острая боль уже прошла, но осталась тупая, ноющая тоска, которая жила в ней постоянно. И понадобится еще и время и участие друзей, чтобы рана зажила, а боль стала меньше, глуше и когда-нибудь прошла совсем.
На площадь спускались теплые июньские сумерки. Сероватые тени легли на шоссе, на заводские постройки. В темно-синей выси начали поблескивать первые звезды. И тогда огромные квадраты окон главного корпуса засияли ослепительно ярко. Гирлянды ламп по карнизу, простенкам и угловым граням светились как-то удивительно уютно и домовито, золотым пунктиром обрамляя контуры огромного здания.
Быстров, оглядывая сияющую огнями громаду корпуса, негромко проговорил:
— А ведь не так уж давно мы с вами проводили здесь, в котловане, первое собрание…
Данилин добавил:
— Всего три года назад.
Они стояли рядом с микрофоном, и их разговор слышали все.
Из первых рядов донеслась поправка:
— И даже меньше, на три месяца меньше.
Данилин согласился:
— Правильно. Уточнение принимаю.
Сотни людей смотрели на сияющий огнями корпус и думали о том, как много могут сделать рабочие руки, и о том, что в это чудесное сооружение, которое в сумерках казалось огромным кораблем, в те вон корпуса, что рельефно вырисовывались поодаль, вложен и его труд, тепло его души и сердца.
…Письмо читал Зарубин. Хотя текст его знал каждый, кто здесь присутствовал, но все единодушно потребовали зачитать. Две недели подряд в бригадах, на участках, в поселке обсуждали каждую строчку. Письмо поправляли, дополняли. Порой вокруг какой-нибудь фразы разгорались такие споры, что Зарубину приходилось бросать дела и утихомиривать разбушевавшиеся страсти. Когда же утверждали список бригад, которые должны быть поименованы в письме, комитет комсомола заседал три вечера подряд.
Да, письмо это знали все. И все же, когда оно зачитывалось сейчас, стояла такая тишина, что даже ровное гудение трансформаторной подстанции показалось громким и неуместным.
— «Дорогие ребята, далекие наши потомки. Пишут вам строители Каменского комбината химического машиностроения — „Химмаша“. Хотим рассказать вам о себе, о своей стройке, о том, как мы живем в шестидесятых годах нашего двадцатого века. Когда пришли на площадку будущего завода, то был здесь лишь песок, бурьян да старые траншеи — так называемые Каменские выселки».
В письме подробно рассказывалось о том, как строились главный корпус, литейка, кузнечно-прессовый, как комсомольский отряд штурмовал трассу водозабора. Были здесь и суховато-деловые перечисления самого существенного происходившего на стройке, звучали и взволнованные, проникновенные слова.
— «…На фасаде главного корпуса сегодня мы открыли мемориальную доску в пямять о нашем товарище Косте Зайкине. Когда вы будете проходить мимо, помните: это был настоящий парень…
Немного о том, как мы живем. Сейчас-то уже можно сказать — здорово: поселок у нас чудесный, дома тоже. А до этого ютились в палаточных городках, дожди, холод донимали нас основательно. Но все равно было чертовски интересно. И потому частенько у нас слышалась такая песня:
Живем в комарином краю
И лучшей судьбы не хотим.
Мы любим палатку свою,
Родную сестру бригантин…
Мы хотели написать вам о замечательных достижениях ученых, космонавтов нашей страны, но, подумав, решили, что об этом вы наверняка знаете и без нашего письма. А вот как „Химмаш“ строился, вы, может, и не узнали бы. Поэтому мы и пишем…»
Когда Зарубин четким голосом зачитывал то место письма, где перечислялись лучшие бригады и наиболее отличившиеся строители «Химмаша», тишина стала еще явственнее. Казалось, никто не дышит, боясь пропустить хоть слово.
Письмо было то немного суровым, то чуть наивным. Оно явно требовало литературной правки, но Быстров категорически настоял, чтобы его оставили в том виде, в каком оно пришло с участков и из бригад.
Закончив читать, Виктор, наклонившись к микрофону, пригласил:
— Письмо, как известно, обсуждалось и подписывалось всеми строителями. Но, может быть, кто-нибудь еще не поставил свою подпись? Отсутствовал или болел? Одним словом, кто не подписал и хочет подписать, прошу подойти к столу.
Раздались возгласы:
— Все подписывали…
— Запечатывай, чего там…
Все же человек десять подошли к трибуне. Поставили свои подписи в конце свитка, где уже пестрели тысячи автографов их сверстников.
Зарубин и Быстров уложили свиток в прозрачный футляр из тонкого пластика, еще в один, из мягкой кожи, потом в третий. Наконец тугой, компактный пакет опустили в стальной баллон. Накрепко завинчиваются винты его крышки, заливаются смолисто-восковой вязкой жидкостью.
Григорий Медведев, Аркадий Удальцов и Катя Завьялова взяли дорогую ношу и аккуратно опустили ее в отверстие стальной трубы. Посылка с глухим шумом устремилась вниз, в глубь земли.
Автокран бережно принес гранитную плиту. Блеснула золотом надпись на ее полированной плоскости. «Здесь замуровано письмо строителей „Химмаша“ комсомольцам двадцать первого века».
И тогда загремели аплодисменты. Они, словно прибой моря, долго шумели над заводской площадью, и даже мощный аккорд духового оркестра не смог их заглушить.
Итак, «Химмаш» построен. В его новых, светлых цехах неумолчно гудят станки, сложные установки, автоматы, и уже не с цементом, кирпичом и лесом идут сюда эшелоны. Идут составы пустых платформ, чтобы забрать и повезти агрегаты и машины с маркой «Камхиммаша» в Курск и Орел, в Харьков и Одессу, в Тбилиси и Ригу, в Калинин и Ереван.
Кончился митинг, последний митинг химстроевцев. Бригадами, группами, словно на смотре, проходили мимо трибуны строители, останавливались, долго вглядывались в главный корпус и медленно, будто в раздумье, направлялись к центральным выходным воротам.
Ребята прощались с «Химстроем». Только Костя Зайкин оставался здесь… Лучи прожектора ярко освещали на фасаде корпуса его строгий барельеф. Костя оставался здесь как воплощение славного мужества и беззаветной комсомольской отваги, как вечный страж у письма своих сверстников далеким-далеким потомкам…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Шумит, полная разнообразных звуков, Комсомольская площадь Москвы. В это раннее утро воздух прозрачен и свеж. По временам налетает порывистый ветер. Он влажен, полон мелких-мелких капель, захватил их с собой то ли с Волги, с Московского моря, а быть может, и с самой Балтики.
Шелест проносящихся по площади машин, неторопливое громыхание увальней троллейбусов, отдаленный шум приходящих и уходящих поездов и, наконец, разноголосый говор тысяч и тысяч людей — все сливается в ровный, неумолчный гул, все пестро, сутолочно и в то же время удивительно осмысленно и целесообразно. Пожалуй, нигде так не ощутима атмосфера столицы, как на Комсомольской площади. Здесь сконцентрировалось все: и столичная многолюдность, и суета, и повышенный, присущий только Москве ритм жизни, и типично московская озабоченность и деловитость.