Теперь у чертика было два голоса – Мани и Сони, Таня почему-то помалкивала.
– О! Иванн, – манерно, в нос, пропела Маня. – Какое редкое имя.
– Первый Иван, которого мы видим, – подхватила Соня.
– Ивановичей пруд пруди…
– Среди старшего поколения.
– В основном пенсионеров.
– А настоящий живой Иванн – такая уникальность.
– Сохранилась только в глубине сибирских лесов.
– Как и медведи. Иван, у вас есть медведи?
– Встречаются.
Он держался очень хорошо. Как будто подколки столичных фиф нисколько его не трогают. И только легкая застывшая улыбка могла свидетельствовать о внутреннем волнении. Но также и намекать о скрытой насмешке.
Подошли к машине – старенькому военному «газику», который Иван починил своими руками.
– Ретроавто, – оценила Соня. – Антиквариат на колесах, почти не ржавый. Соня, как называется машина без крыши?
– Кабриолет.
– Романтично! Иван, а на медведя вы на этом кабриолете охотитесь?
– Чаще пешком, с рогатиной.
– Вашу девушку зовут Рогатина? – спросила Маня, устраиваясь на заднем сиденье рядом Таней. – Однако затейливо в Сибири с именами.
Соня заняла место рядом с водителем и продолжила его донимать, развивая тему имен:
– Во все времена мужчины сходили с ума от средств передвижения, сначала живых, то бишь лошадей и прочих коней, потом механических – мотоциклов, автомобилей, паровозов, самолетов. И давали им ласковые имена. Помните Антилопу Гну? Это из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Вы читали?
– Кино смотрел. Мы как рогатинами прогоним медведей от села, так идем в клуб кино смотреть.
– Удивительно насыщенная культурная жизнь, – похвалила Маня. – Наверное, комедии предпочитаете?
– Точно. У нас в Сибири жизнь – обхохочешься.
– Завидуем, – притворно вздохнула Маня. – В Ленинграде, увы, не так весело. Беспокоят превратности бытия, непостижимость чувств.
– Например, любовь, – вступила Соня. – Я не очень вас шокирую, если скажу, что молодая пара целуется всю ночь напролет?
– Не очень. Что-то такое я предполагал.
– Вот они целуются, целуются и прочее. А утром встают, идут в ванную, и если кто-то нечаянно возьмет чужую зубную щетку, то второй страшно злится. Казалось бы, они микробами и бактериями обменялись целиком и полностью. Чего уж из-за щетки ссориться?
Вообще-то пассаж про поцелуи, бактерии и зубные щетки Таня придумала. Но сейчас она по-прежнему сидела молча, глядела в сторону, не участвуя в атаках на Ивана.
– Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой, – сказал он. – Достоевский, «Братья Карамазовы». Не читали?
Крепкий им попался орешек. Сибирской закалки. Бама предупреждала: «Вы там не шибко перья распускайте. Не таким павлинихам в Сибири хвосты выдирали».
Если бы Ивану не приходилось держать удар, если бы Маня и Соня утихомирились и не донимали его язвительным кокетством, если бы он не расхохотался над очередной колкостью, а Соня в этот момент не запищала: «Тут кто-то по моим ногам ползающий кусается!» – Иван не отвлекся бы, смеясь, повернув голову, пытаясь увидеть этого ползающего, невольно не крутанул бы руль.
«Кабриолет» вильнул в придорожную канаву с какой-то радостью, точно конь, которому надоело, что всадник небрежен. «Кабриолет» несколько метров мчался по наклонной. Иван гасил скорость и пытался вывернуть руль. Конь обиделся, шлепнулся на бок, скинул непрошеных седоков. Никто не успел закричать. Девушек выбросило из машины в невысокий подлесок, и они заверещали, уже приземлившись.
Первой заткнулась Таня, вскочила, бросилась к сестрам:
– Живы? Что болит, где болит?
Беглого осмотра хватило, чтобы понять: отделались ушибами и ссадинами. Таня похромала к машине. Иван свалился между рулем и дверцей, признаков жизни не подавал.
Таня присела на корточки.
– Ваня! Ванечка! – тронула его за плечо.
Он дернулся, очнулся, посмотрел на Таню, не узнавая. Бровь Ивана была рассечена, из нее обильно текла кровь, заливая лицо. Выглядело жутко, но взгляд Ивана стал осмысленным:
– Как другие… девочки?
– В порядке. Тебя надо вытащить.
Таня взяла его левую руку, чтобы завести себе за шею. Иван взвыл от боли.