— А о Карен Хокс вы ничего не знаете? — тихо спросил он и отвернул лицо к стене.
— О, эта ловкая женщина превосходно использовала знакомство с тобой. Это штучка! Я читал в газетах, что она сейчас в Париже и выступает в каком-то театре. Афиши и газеты именуют ее спасительницей Европы. (Ты, конечно, знаешь, в чем дело.) Чего еще надо актрисе?
Перед тем, как уйти, Эриксен вернулся к своему плану прислать сюда племянника, условился насчет рукописи, а затем, прощаясь, сказал:
— Ну, Георг. Ты меня успокоил и утешил. Спасибо тебе. Ты и представить себе не можешь, как меняется все положение. И признаюсь откровенно, ты вырос в моих глазах вдвое. Ты достойный внук Зигрид Ларсен. Твоя идея гениально разрешает все вопросы. Поздравляю и тебя и себя. Да, да! Мы будем жить. И не могу обойти молчанием одну удивительную вещь, которая сейчас мелькнула у меня в голове. Над этим стоит призадуматься. Твой отец всю жизнь стремился приобрести известность. Чего он только не делал ради этого. По-моему, он и погиб из-за желания побить все автомобильные рекорды. Ты же меньше всего, кажется, думал о славе, и она придет к тебе без всяких усилий с твоей стороны.
Через несколько дней приехал племянник Эриксена — розовый, молодой, энергичный юноша. Он тотчас же взялся за работу. Сначала он стенографически записал все, что рассказывал ему Георг, а затем стал обрабатывать главу за главой. Георг внимательно просматривал черновики и делал поправки.
Когда книга уже близилась к концу, молодой Эриксен написал своему дяде:
«Вероятно, через неделю я привезу готовую рукопись. Своей работой я очень доволен, и думаю, что книга будет читаться с большим интересом. Она полна высокого напряжения и величавой простоты. Успех ее обеспечен. Меня только огорчает автор ее. Встречаясь с ним ежедневно, я могу с уверенностью сказать, что его сумасшествие теперь не подлежит никакому сомнению. Я, разумеется, не могу определить, к какому разряду оно относится, но одна из его маний мне достаточно ясна — мания преследования. Он необычайно хитер, подозрителен и умеет притворяться. Ему кажется, что он окружен предателями. (Главнейший из них живет в Париже, и Георг готовит ему какую-то позорную казнь.) Пять или шесть раз я должен был клясться перед ним, что не выдам ни его пребывания, ни его намерения издать книгу. Однажды он серьезно спросил меня, надежно ли то место, где хранится рукопись и нет ли поблизости взрывчатых веществ. И в то же время в его повествовании о предках я не обнаружил ни одной погрешности ни против логики, ни против здравого смысла. Впрочем, это не только мое мнение. Ухаживающая за ним сестра милосердия сообщила мне, со слов врача, что больной вряд ли так скоро выйдет из клиники. И когда я стал допытываться, что у него за болезнь, она, долго уклоняясь от ответа, под конец сказала: по секрету сообщу вам, что он неизлечим».
Шесть лет спустя на бульваре Лангелиниен, выходящем к морю, был воздвигнут бронзовый памятник, изображавший хмурого человека с тяжелой упорной мыслью в глазах. На нем был редингот и двубортный жилет, доходивший до самой шеи. Голова этого человека была повернута на Запад. У ног его скульптор изваял морские волны, так что казалось, будто хмурый человек стоит на воде.
На гранитном цоколе памятника золотилась надпись: «Петеру Ларсену, великому патриоту и гениальному изобретателю». Вокруг памятника были разбиты три цветочные клумбы, обнесенные изгородью из полипняка. Между ними весело разбегались дорожки, усыпанные ярко-желтым песком, тем самым, о котором мечтал пьяненький инженер Трейманс.
Приложения
П. Пильский
МЕЧТА
О романе В. Я. Ирецкого «Наследники»
Мечта, пронесенная через ряд жизней, перешедшая от прадеда к деду, потом к отцу, наконец, к свидетелю ее мрачного торжества Георгу Ларсену; патриотическая мечта, упорно, холодно и тайно осуществлявшаяся в течение целого века, романтическая мечта, становящаяся делом, построенная на точном знании и бесстрастных выкладках; мечта, переходящая в теорию, потерявшая свой первоначальный блеск, облекшаяся в серые одежды труда — вот тема, захватившая В. Ирецкого, увлекшая его беллетристическую мысль. Трудная тема.
Почему, — скажу потом. Сначала о сюжете.
Он прост и сложен. Пруссия отрезала Шлезвиг и Гольштинию, маленькая Дания стала еще меньше. В сердце Ларсена проснулся протест. Нужно что-то сделать, что-то сотворить, кому-то отомстить. У творчества, как и отомщения, играет воображение. Они питаются фантазией. И в лице чудаковатого инженера Трейманса Ларсен неожиданно находит указание пути: течение Гольф-стрема можно разбить, — пусть безжалостно замерзает Европа! Устроить волнорез, построить остров, создать твердь среди океана, — тупоугольный треугольник, обращенный своим острием к Флориде. Об этот остров ударится течение, — ударится и разобьется. И тогда Гренландия зацветет.