Ее глаза засияли от мысли, что тогда будет с ее врагами, с Краучем-старшим, с присяжными, со всеми этими людьми, которые сейчас сидят на трибунах и жаждут ее крови. О нет! Они не отделаются так же легко, как Долгопупсы. Она отдаст их на растерзание дементорам, и пускай те высосут из них души!
Не успела Белла сполна насладиться этими упоительными фантазиями, как тяжелая дверь зала судебных заседаний распахнулась сама собой.
— Введите их! — донесся оттуда убийственно ледяной голос, эхом отразившийся от стен коридора.
Дементоры приступили к подсудимым, чтобы препроводить их внутрь.
Едва склизкая костлявая рука коснулась плеча Беллатрисы, та почувствовала, как у нее подкосились ноги.
«Нет! Нет! — в отчаянии подумала она. — Я не буду выглядеть жалко, я не доставлю своим врагам такого удовольствия!»
Из последних сил напрягая каждую мышцу своего изможденного тела, она выпрямилась и твердой поступью вошла внутрь, стараясь делать вид, что дементоры не доставляют ей ни малейшего дискомфорта.
Она победоносно оглядела публику, затем присяжных и, наконец, самого Председателя заседания, сидящего на возвышении в шикарном кресле.
Прямо напротив него, в глубине амфитеатра, были установлены четыре чудовищного вида металлических кресла, с которых свисали подрагивающие от нетерпения цепи.
Едва Беллатриса села, они тут же опутали ее руки, туго прижав их к подлокотникам. Волшебница сдержанно выдохнула, игнорируя боль, и постаралась принять максимально свободную и исполненную достоинства позу.
Дементоры отступили куда-то в тень, и, хотя исходящий от них могильный холод по-прежнему ощущался, стало немного легче.
Люди на трибунах перешептывались, и то и дело бросали на подсудимых полные ненависти и презрения взгляды. Но конкурс на самое лютое выражение лица с большим отрывом выигрывал Крауч-старший.
Беллатриса глядела на него исподлобья, старательно отвечая тем же. Она чувствовала, как адреналин ударяет в голову, а сердце бешено колотится.
— Вы обвиняетесь в преступлении, гнуснее которого этот зал еще не слышал… — произнес Крауч со всем трагизмом, на который только был способен.
— Неужели? — цинично усмехнулась Беллатриса, и ее звонкий голос эхом прокатился по залу. — Это вы про Долгопупсов? Поверьте, для меня это мелочь!
Из зала послышался гул глубочайшего возмущения.
Крауч сверху бросил на нее уничтожающий взгляд. Но Беллатриса взглядов не боялась уже давно.
— Ты что! — зашипел на нее Рудольфус, сидящий в соседнем кресле. — Не признавайся больше ни в чем! Иначе тебя могут приговорить к высшей мере!
— Не приговорят! — дерзко воскликнула она в ответ. — Кишка тонка! Им не хватит смелости даже на то, чтобы расправиться с собственными врагами!
— Какой ужас! Да в этих людях не осталось ничего человеческого! — ахнула какая-то женщина на ближайшей трибуне, и зрители загудели ей в тон.
Крауч, тем временем, стал громогласно зачитывать обвинение.
— Отец, я тут ни при чем! — вдруг завопил Барти не своим голосом. — Я ничего не делал, клянусь! Не отправляй меня к дементорам!
Но Крауч-старший сделал вид, что ничего не услышал.
— Мама! — решил Барти сменить тактику.
Беллатриса только сейчас заметила, что рядом с судьей, сгорбившись, сидит какая-то женщина и душит свои рыдания в носовой платок.
— Мама, останови его! Я невиновен!
Однако «мама» лишь сильнее стала захлебываться слезами.
Глядя на потерявшего всякую гордость друга, Беллатриса лишь сокрушенно покачала головой.
— А теперь я обращаюсь к присяжным! — чуть ли не победоносно воскликнул Крауч-старший. — Прошу поднять руки тех, кто считает, что подсудимые заслуживают пожизненного заключения в Азкабане!
Волшебники, сидящие в специально отведенном секторе, одновременно и без колебаний вскинули вверх правые руки, точно только и ждали этого момента. Их лица выражали мрачное торжество.
Зал одобрительно загудел, некоторые даже сочли уместным поаплодировать.
— Уведите их! — с презрением скомандовал Крауч.
— Нет!!! — завопил Барти, как резаный. — Мама, нет!!! Я ничего не делал! Я не знал, что так будет! Не отправляйте меня туда!