Впрочем, чего еще ожидать от постоянного пребывания в сыром холодном помещении, да еще, учитывая то, что спала она практически на полу? Уже давно можно было умереть от банальной пневмонии. Однако Беллатриса знала о том, что узники сидят в Азкабане десятилетиями и уповала на феноменальную стойкость человеческого организма. То, что ее собственный организм, еще молодой и здоровый, начал сдавать так быстро, не могло не огорчать.
Однако физическая боль не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось у нее на душе. Когда последние отголоски того приятного ощущения исчезли, Белла целиком и полностью попала во власть уныния. Поначалу она еще предпринимала жалкие попытки с ним бороться, стараясь думать о чем-нибудь хорошем, но сил с каждым днем становилось все меньше, а воля все слабее. Единственное, что ей оставалось, так это надеяться на то, что к тому моменту, как Темный Лорд придет за ней, она не утратит рассудок окончательно и бесповоротно.
Тюремщики из числа волшебников ежедневно прибывали в Азкабан, чтобы сделать обход и проверить, не умер ли кто-нибудь из узников. Они быстро проходили по коридору, заглядывая в камеры, и, убедившись, что ТО, что находится внутри, шевелится, спешно шли дальше.
Беллатриса частенько кричала что-нибудь им вслед. Иногда оскорбляла, иногда умоляла перемолвиться с ней хотя бы двумя словами, в общем, старалась любыми путями привлечь их внимание, до того сильно ей хотелось в этой обители смерти, отчаяния и безумия увидеть нормального человека и если не дотронуться до него, то хотя бы поймать его взгляд и услышать его голос. Это давало хоть какое-то ощущение того, что где-то за этими глухими стенами есть другая жизнь, которая казалась ей уже чем-то безмерно далеким. Но волшебники лишь торопливо проходили мимо. Длительное пребывание на острове дементоров считалось вредным для здоровья. Даже встреча с ними вне Азкабана могла за считанные минуты довести эмоционально стабильного человека до депрессии, что уж говорить о десятках этих тварей.
Однако равнодушие тюремщиков было далеко не самой страшной неприятностью. Один дементор (а, может, они каждый раз были разными) повадился приближаться к решетке камеры Беллатрисы и подолгу там оставаться. Узница тут же физически начинала ощущать, как он на нее воздействует. В районе живота появлялось какое-то необъяснимое и доселе незнакомое чувство опустошенности. Одновременно с этим у нее возникало странное наваждение. Ей казалось, что мир, который она знает, никогда не существовал в реальности, что все ее чувства и воспоминания — это какая-то иллюзия, плод больного воображения, и однажды она очнется где-нибудь посреди безжизненной пустыни, на груде черных камней, под потухшим небом, и узнает, что вселенная — это ее собственная выдумка, и, на самом деле, ее не существует. Это ощущение было настолько страшным и мучительным, что если бы Беллатрисе пришлось выбирать, испытать ли его или подвергнуться заклятию «Круциатус», она, не раздумывая, выбрала бы второе.
Каждый раз, заметив приближение дементора, узница знала, что за этим последует, и забивалась в самый дальний угол своей камеры, что, разумеется, нисколько не помогало.
— Убирайся! Убирайся! — кричала она, впадая в истерику. — Во мне больше не осталось никакой радости! Тебе нечего из меня вытянуть!
Но дементор, видимо, считал иначе и никуда не уходил.
Практически с самого начала своего заточения Беллатриса утратила ощущение времени и не знала, сколько дней, недель, месяцев или даже лет минуло со дня объявления приговора. Никаких зарубок на стене она не делала. Да и как их было делать? День и ночь уже давно слились во едино. Но, вероятно, к тому моменту, как постоянное воздействие дементоров окончательно парализовало ее волю, прошло не менее года. Она больше не вспоминала о Темном Лорде и о своих близких. И не оттого, что не хотела. Просто ее мысли однажды перестали ей подчиняться. Где-то в глубине души у нее еще оставалось что-то светлое, но достать это оттуда было совершенно невозможно, и узница была больше не в силах бороться с отчаянием.
Вскоре Белла перестала отличать состояние бодрствования от состояния сна и не могла понять, что происходит наяву, а что ей снится. Она почти всегда лежала, лишь изредка вставала и передвигалась по камере без цели в каком-то полубессознательном состоянии, и частенько не могла ответить себе на вопрос, зачем пришла в то или иное место. Все ее существование превратилось в один сплошной сон, причем, в кошмарный сон. Ей без конца виделись неприятные эпизоды из прошлого. Некоторые из них не доставляли большого беспокойства, когда происходили на самом деле, но теперь любое хоть сколько-нибудь негативное воспоминание вызывало необъяснимый ужас, не важно, будь то чья-то смерть или выговор профессора Макгонагалл за неверно исполненное задание.